РНБ Российская национальная библиотека
03.08.2020

"Моя Публичка". Генеалогия библиотеки от Игоря Сахарова

Руководитель центра генеалогии РНБ Игорь Васильевич Сахаров – о панихиде в Ленинском зале, привычке работать во вторую смену, стенной печати и преобразовании ГПБ в Российскую национальную библиотеку.

Игорь Васильевич Сахаров
Игорь Васильевич Сахаров

Руководитель центра генеалогии РНБ

«Как читатель, я появился в библиотеке в середине 1950-х годов, будучи студентом, а затем аспирантом на кафедре экономической географии Педагогического института(ныне университета) имени А.И.Герцена. По окончании аспирантуры в 1959 году я поступил на работу в качестве научного сотрудника в Отдел Индии Института востоковедения АН СССР в Москве, но мне в виде исключения было разрешено работать при Ленинградском отделении этого института. Моя научная тема была связана с подготовкой кандидатской диссертации, посвященной этнической демографии и этнической географии Западной Бенгалии. Однако эта тема никак не соотносилась с научными направлениями, развивавшимися в Ленинградском отделении Института, и наступила время, когда мне было предложено либо переехать в Москву, либо с Институтом расстаться.

Практически переезд, связанный с обменом квартиры, был невозможен. И встал вопрос о выборе нового места работы. Поскольку мои и отец, и мать были библиотекарями и поскольку ГПБ имени Салтыкова-Щедрина была библиотекой универсальной, где могли находить место лица самых разных специальностей, я выбрал ГПБ. Мой отец, обычно не считавший удобным использовать свое положение для поддержки сына (он в это время заведывал кафедрой библиотековедения в Библиотечном институте), в данном случае, скрепя сердце, позвонил директору ГПБ (тогда им был Виктор Михайлович Барашенков), тот пригласил меня к себе на собеседование и принял решение зачислить меня на должность редактора-специалиста в Справочно-Библиографический отдел, во главе которого стояла Ф.С. Богомолова, в группу социально-экономической литературы, которой руководил В.В. Антонов. Это случилось в марте 1964 года.

Панихида в Ленинском зале

Александр Александрович Осипов
Александр Александрович Осипов
25 октября 1967 года скончался Александр Александрович Осипов. Речь идет о весьма одиозной личности. В послевоенные годы эта персона выдвинулась в ряды видных церковных деятелей. Протоиерей Осипов стал профессором Ленинградской духовной академии, некоторое время занимал должности ее инспектора (проректора) и даже ректора, однако в декабре 1959 года, в рамках предпринятой компетентными органами кампании по публичным отречениям священнослужителей от церкви, обнародовал в газете "Правда" письмо о своем уходе из церкви, из христианства и религии вообще и вскоре превратился в активного атеиста, в результате чего церковноначалием был извергнут из священного сана и лишен всякого церковного общения. Говорю я об этом вот почему. В 1960 году Осипов был зачислен на должность главного библиотекаря ГПБ и формально работал у нас до конца 1963 года, после чего перешел в Музей истории религии и атеизма. Когда он скончался, возникла проблема. Она состояла в том, что в церковных кругах и за их пределами стала распространяться версия о том, что тяжело больной Осипов перед смертью, заглянув в глаза Вечности, раскаялся в содеянном и пытался пригласить к себе домой священника для исповеди. Пытаясь пресечь эти слухи, 28 октября власти организовали так называемую гражданскую панихиду по усопшему и устроили ее ... в Ленинском зале ГПБ. На это действо были приглашены журналисты, "представители общественности", наше начальство "согнало" туда и сотрудников библиотеки. Никогда не забуду того, как это было оформлено. В центре зала на помосте установили открытый гроб с телом покойного и ... включили на полную громкость запись одного из его выступлений, в котором тот отрекался от веры. Думаю, что ничего подобного ни до, ни после этого события в общественной жизни нашего города не происходило. От мысли о том, что Осипов действительно перед смертью мог раскаяться, слышать его загробный голос было не по себе. Интересно, кто был режиссером этого страшноватого "спектакля"?

В довершение всего меня, как и нескольких других молодых сотрудников ГПБ отрядили выносить гроб и сопровождать его на кладбище, а потом, движимый своего рода любопытством, я еще отправился на поминки на квартиру Осипова, которая оказалась в доме, соседним с тем домом, в котором я проживал. Запомнилось, что поминками "управляла" некая дама, не то сожительница, не то секретарша, выглядевшая не столько огорченной, сколько озабоченной случившимся. Кто персонально присутствовал на поминках, не помню, помню только, что некие господа о чем-то по-деловому с упомянутой дамой вполголоса совещались.

Уроки любви Владимира Зайцева

В сентябре 1985 года директором ГПБ был назначен Владимир Николаевич Зайцев. Помню, его появление вызвало среди сотрудников далеко не однозначную реакцию. Его предшественник Леонид Александрович Шилов пришел в своё время в ГПБ, имея опыт библиотечной работы (ранее он несколько лет был, насколько я помню, директором университетской библиотеки), В.Н.Зайцев же был типичным партийным номенклатурщиком, вторым секретарем Куйбышевского райкома КПСС, ведавшим вопросами идеологии, "технарь" по образованию, в библиотеках ранее не служил и, как это сразу почувствовалось, в работе ГПБ совсем не разбирался. Так, об этом сейчас даже неловко вспоминать, но в случайном разговоре он тогда однажды обмолвился, что одной из важнейших задач вверенной ему библиотеки он считает обслуживание заявок, поступающих из Смольного!

Владимир Николаевич Зайцев (1938–2010 гг.)
Владимир Николаевич Зайцев (1938–2010 гг.)

возглавлял Российскую национальную библиотеку (ранее Государственную Публичную библиотеку им. М.Е. Салтыкова-Щедрина) в течение 25 лет, в том числе и в трудные годы экономических реформ. 

Однако довольно скоро произошло нечто для меня (и, надо думать, не только для меня) неожиданное. Довольно быстро новый директор освоился на новом месте, познакомился со всеми опытными руководящими работниками ГПБ, постепенно вник во все обстоятельства жизни библиотеки и сам стал умело ею руководить. Разумеется, не всё шло у него гладко, не всегда у него получалось так, как он хотел, не всё, что он хотел, было правильным. Так, сознавая, насколько негативными для Библиотеки станут последствия переезда части фондов из старого здания в новое, которое ещё до его прихода в Библиотеку было решено построить не на территории, прилегающей к старому зданию, а на Московском проспекте, он не имел возможности это решение отменить. Кроме того, не бывает руководителей, застрахованных от ошибок.
Газета
Газета "Час Пик", 1991 год.

Псевдоинформационный влажный кашель журналиста М..Золотоносова был слышен уже в 1991 году.

Газета
Газета "Час Пик", 1991 год.

Если бы липкие мечты автора сбылись, и "библиотеку удалось вырвать из цепких чиновничьих лапок", то не видать было бы ни второй очереди, ни звания Национальной библиотеки.

Этим с охотой пользовались недоброжелатели, а у кого их не бывает? Особенно в этом преуспел журналист М. Золотоносов, издавна с удовольствием специализирующийся (чтобы не написать, как сейчас говорят, "зацикленный"), в частности, на выявлении и подчеркивании тех или иных недостатков в работе РНБ и при этом, орудуя бойким пером, не стесняющийся в выборе выражений, когда речь шла о руководителях Библиотеки. В моем домашнем архиве сохранились вырезки из городских газет, в которых Золотоносов буквально поливал грязью имя нового директора, вплоть до того, что писал: "На посту директора ГПБ В.Н. Зайцев - это пощечина всем нам" (газета «Час пик», 8 апреля 1991 год).

Леонид Александрович Шилов (1928 - 2006 гг.)
Леонид Александрович Шилов (1928 - 2006 гг.)

возглавлял Государственную публичную библиотеку им. М.Е. Салтыкова-Щедрина (Российскую национальную библиотеку) с 1970 по 1985 годы

Между тем, я хотел бы подчеркнуть, что В.Н. Зайцев воспринял ГПБ не просто как место своей службы, а как свой родной дом. Характерно, что Л.А. Шилов почти каждый раз, едва раздавался звонок об окончании рабочего дня, незамедлительно уходил домой. Я упоминаю об этом вовсе не для того, чтобы оценить этот факт негативно (Шилов имел на это полное право), а для того, чтобы, по контрасту, вспомнить, что В.Н. Зайцев не только никогда не спешил покидать библиотеку, но, напротив, неизменно задерживался в ней и задерживался надолго. Я принадлежу к тем сотрудникам нашей библиотеки, которые предпочитают работать во вторую смену, допоздна, - и хорошо помню, как, когда я уходил домой (а в то время ГПБ работала до 22 часов), В.Н. Зайцев, как правило, еще оставался в своем кабинете, а со временем, когда я с ним ближе познакомился и даже сблизился, я мог, проходя по пути домой мимо приемной, запросто постучаться к нему около 22 часов, и он обычно находил время пообщаться со мной. Создавалось впечатление, что он иногда оставался в ГПБ на всю ночь - ведь он любил библиотеку, повторяю, как свой дом. При этом, благодаря опыту, усвоенному им в местах прежней службы, он хорошо ориентировался в том, как, где и когда принимаются высоким начальством важные решения и, решая насущные вопросы жизни ГПБ-РНБ, умело этим пользовался. В двух словах, с моей точки зрения, В.Н. Зайцев стал одним из лучших директоров Библиотеки, которых я знал, и Библиотека остается многим ему лично обязана.

Газета
Газета "Невское время", 30 мая 1992 года.

Заметка написана по мотивам обращения части сотрудников библиотеки, не согласных с приданием ГПБ статуса Национальной библиотеки. Время показало совершенную ошибочность этого демарша.

Добавлю, что он оказался весьма гибким руководителем, умевшим принимать нестандартные и даже рискованные решения. Так, в начале 1990-х годов В.Н. Зайцев задумал изменить название Библиотеки, и, в итоге, благодаря его умелым стараниям, в марте 1992 года был подписан Указ Президента Б.Н. Ельцина о преобразовании ГПБ имени Салтыкова-Щедрина в Российскую национальную библиотеку. Хорошо помню, что это событие тогда вызвало недовольство со стороны ряда видных сотрудников Библиотеки (не буду называть их имена, тем более, что, возможно, сейчас они хотели бы об этом забыть), и некоторые даже через прессу (см. "Невское время, 30 мая 1992 года) обратились ко всем друзьям Публичной библиотеки, несогласным "с потерей Библиотекой имени", посылать письма в поддержку требования корректировки упомянутого указа Президента. Между тем, решение о переименовании, принятое, скажем так, "в обход" тогдашних руководителей Библиотеки имени В.И.Ленина и опередившее их возможные аналогичные меры, с моей точки зрения, было не просто предусмотрительным, но и, по моему мнению, судьбоносным и сыграло огромную роль в утверждении престижа нашей библиотеки и в России, и на международной арене. Я уж не говорю о том, что из ее названия было устранено неуместное и появившееся в нем совершенно случайно имя М.Е.Салтыкова-Щедрина (как это случилось - особый разговор) - писателя, который в нашей библиотеке никогда не бывал и вообще не имел к ней никакого отношения.

Генеалогия от ЦК

Другой показательный факт, имевший прямое отношение ко мне лично. В 1989 году Дирекция ГПБ, несмотря на сомнения некоторых ее членов, приняла по настоянию В.Н. Зайцева нетривиальное решение создать в структуре Библиотеки необычное научное подразделение, аналога которому никогда не было, - Институт генеалогических исследований. Надо понимать, что в то время в начальствующих кругах отношение к генеалогии оставалось, по давней советской традиции, негативным - в 1980-х годов её уже более прямо не запрещали, но продолжали считать её идеологически если не вредной, то, по меньшей мере, бесполезной, а занятия ею в стенах государственных учреждений - неуместным. Неординарное решение В.Н.Зайцева способствовало тому, что генеалогия как историческая дисциплина была окончательно "реабилитирована", а наша Библиотека вскоре превратилась в ведущее учреждение страны в области генеалогии и истории семей. С этим связано еще одно событие, на котором я в завершение своих мемориальных заметок остановлюсь.

В последних числах января 1983 г. я на две недели отправился в Москву. Насколько я помню, это была своего рода «смесь» «полукомандировки» – мне было отведено несколько рабочих дней для работы в издательстве «Книга» над корректурой указателя «Германская Демократическая Республика» (очередного указателя в серии «Страны и народы мира»), и к этому Ц.И. Грин разрешила добавить несколько накопленных дней «отгула», с тем, чтобы я вернулся на работу в понедельник 7 февраля.

Я поселился в гостинице «Волга», близ площади «трех вокзалов», и чередовал напряженную работу с издательским редактором Ларисой Михайловной Корчагиной с работой в московских архивах по линии моих генеалогических интересов и со встречами с коллегами – историками и генеалогами…

Но когда время возвращения приблизилось, мне захотелось продлить пребывание в Москве еще на несколько дней, и, ссылаясь на то, что работу с издательским редактором не удалось завершить (что, по правде говоря, было неправдой), я решил позвонить по телефону Цилии Иосифовне Грин и испросить разрешение вернуться на работу на несколько дней позже запланированного. Этот телефонный разговор и его непосредственные последствия врезались в мою память на всю жизнь.

Цилия Иосифовна Грин
Цилия Иосифовна Грин

с 1968 по 1990 - заведующая ОНиРБ (впоследствии ОБиК)

Как сейчас, я помню утро субботнего дня 5 февраля 1983 года. Я сижу в гостиничном номере в глубоком кресле и звоню Цилии Иосифовне по телефону домой и прошу её разрешить мне продлить пребывание в Москве. Должен сказать, что такого рода продление служебных командировок не было чем-то необыкновенным и в моей практике происходило не раз, поэтому я, ничтоже сумняшеся, ожидал ее согласия.

Но что я услышал в ответ?! Не свойственным ей резким, нервным, возбужденным, чтобы не сказать истеричным, тоном она неожиданно заявила, что требует моего немедленного возвращения в библиотеку. «Вы что, не понимаете, в какое время мы живем? – вот что почти дословно она мне сказала. – И так в библиотеке идут разговоры о том, что Вы в рабочее время на рабочем месте занимаетесь посторонними вещами, и даже поднимается вопрос, на кого Вы работаете? Никаких отсрочек! В понедельник утром Вы должны быть на работе!». Мне стоило больших усилий, под предлогом невозможности приобрести железнодорожный билет на воскресенье, убедить ее разрешить мне выйти на работу не в понедельник, а хотя бы во вторник. Но главным результатом этого разговора было психологическое состояние, в которое он меня вверг. Меня – человека в общем-то, не пугливого – вдруг охватил небывалый страх. Я почувствовал опасность, которую не мог сформулировать. Это не был страх перед каким-то конкретным наказанием, выговором или даже увольнением с работы, это был страх смутный, иррациональный, едва ли не мистический. Единственное, что «задним числом» можно было понять, – это было связано именно с андроповскими «заморозками», пришедшими на смену хрущевской «оттепели».

А далее произошло следующее. Я сижу в полубессознательном трансе, бессильно откинувшись на спинку кресла, рядом с телефонным аппаратом. В руках у меня карманная записная книжка, которую я имел обыкновение брать с собой в Москву, так как в ней были записаны номера телефонов моих многочисленных московских родственников, друзей, коллег и знакомых, а также номера некоторых питерских телефонов, среди них и номер Ц.И.Грин (эта книжка, настолько истрепавшаяся и к тому же устаревшая, что уже негодна к употреблению, и сейчас хранится в моем архиве). Я ее машинально листаю и бездумно, не задерживаясь, скольжу глазами по ее страницам. И вдруг на одной из них на глаза мне попадается фамилия, на которой взгляд мой почти непроизвольно останавливается. Чернов Николай Михайлович. Домашний телефон 140-80-31. Служебный телефон 206-25-07. Телефон на даче 448-44-85. Домашний адрес: Молодогвардейская улица, дом 4, квартира 57. Какая сила заставила меня машинально раскрыть именно эту страницу? Ведь буква «Ч» не соседствует с буквой «Г»! Почему я, можно сказать, цепко узрел именно эту фамилию среди других, начинающихся на эту букву? Почему память тотчас «сработала» и напомнила мне, при каких обстоятельствах я зафиксировал имя этого человека, а записной книжке? Ведь этой книжкой я пользовался постоянно, сведения о Чернове были внесены уже давным-давно, но прежде мое внимание они не привлекали, и я не придавал им никакого особого значения. И, наконец, как случилось, что я, повинуясь неожиданно обострившейся интуиции, тут же решил ему позвонить, совершенно не догадываясь, каковы будут последствия этого звонка?!

Что же в тот момент подсказала мне память? Я вспомнил, что задолго до этого события однажды днем на работе раздался телефонный звонок. Мне звонил из Москвы некий Чернов. Он сказал, ссылаясь на одну из учениц моей жены, работавшую в то время в Орле в Музее И.С.Тургенева, что давно уже наслышан и обо мне как о знатоке генеалогии, и о моей жене как репатриантке из Франции, дед которой Федор Васильевич Татаринов был помещиком Орловской губернии, видным местным земским деятелем, руководителем орловской организации Кадетской партии и членом Первой и Второй Государственных дум. Он сказал также, что интересуется генеалогией жителей Орловщины, в частности, родственным окружением И.С.Тургенева, что очень хотел бы познакомиться со мной и воспользоваться консультацией с моей стороны и что он очень просит меня, когда я буду в Москве, дать о себе знать и постараться встретиться (причем выразил готовность познакомиться и с моей женой), для чего и продиктовал свои координаты. Должен сказать, что в то время я уже пользовался некоторой известностью среди любителей генеалогии, мне нередко звонили с просьбой помочь, с просьбой встретиться. Поэтому звонок Чернова меня не удивил, и я не придал ему никакого значения и записал его координаты только по его настоянию, не думая, что когда-нибудь сам ему позвоню. Единственное, на что я обратил внимание, это тот факт, что у него был телефон не только домашний городской, но и на даче, что в те времена было достаточной редкостью и, скорее всего, могло указывать на высокое положение звонившего. Эта мысль мелькнула где-то в подсознании, а потом забылась. После этого разговора я не раз бывал в Москве, но пребывание там всегда было очень насыщенным: работа в издательстве, исследования в архивах и библиотеках, встречи со многими людьми, и мне было не до Чернова – и, как я теперь задним числом с ужасом понимаю, могло статься (и так, скорее всего, и было бы), что я никогда бы ему не позвонил и никогда бы с ним не познакомился.

Итак, интуиция, до того упорно молчавшая и не подававшая признаков своего существования, вдруг проснулась, мне остро захотелось Чернову позвонить, я снял телефонную трубку, набрал номер домашнего телефона и, услышав на другом конце провода мужской голос, назвал себя. К моему удивлению, Н.М.Чернов сразу узнал меня и, поняв, что я – в Москве, тут же предложил повидаться, выяснив же, что уже в воскресенье я могу уехать, предложил сегодня же придти к нему домой. Напомнив свой домашний адрес, он стал объяснять, как до него добраться: на метро до станции Кунцевская, выход из последнего вагона, по выходе из метро налево, подняться по крутым лестничным ступенькам на высокий холм, а там спросить встречных, где тут дома ЦК КПСС. Дома ЦК КПСС! На мой вопрос о том, не связан ли он с этим учреждением, он скромно ответил, что да, он там работает. Итак, мы договорились, что я приду к нему сегодня вечером в 19 часов.

Я повесил телефонную трубку, и произошло необычное психологическое явление: страх, который совсем недавно владел моим сознанием и подсознанием, моментально улетучился и тут же сменился состоянием, которое можно было бы охарактеризовать как безудержное ликование, как эйфория! Опять-таки у этого состояния не было какого-то определенного содержания, но интуиция на этот раз властно подсказывала, что меня ожидает нечто такое, что в корне изменит мою жизнь и изменит ее к лучшему.

Николай Михайлович Чернов
Николай Михайлович Чернов

руководитель группы консультантов в Отделе культуры ЦК КПСС

Ровно в 19 часов я позвонил в дверь его квартиры. Дверь открыл сам Н.М.Чернов. Помню, как с первых же слов меня удивила его речь: мелодия фраз, произношение отдельных слов были свойственны простонародному, деревенскому говору, структура же его речи, построение фраз и, главное, содержание того, о чем он говорил, находились в полном контрасте с его явно крестьянским происхождением – это была речь городского интеллигента, умного и образованного. Поскольку с самого начала главной темой нашей беседы стала генеалогия, меня сразу поразили также широта и глубина его познаний в этой области. До того я самоуверенно воображал, что в этом отношении у нас в стране трудно найти равного мне, и вдруг я увидел человека, скажем так, мне как специалисту в области генеалогии в целом не уступавшего. Передо мной стоял выдающийся знаток истории своей родной Орловщины и замечательный генеалог. Оказалось, что он составил родословную не только своего собственного крестьянского рода, но и едва ли не всех жителей своей родной деревни. Более того, в круг интересов Н.М.Чернова со временем попали и местные помещики (прежде всего Челюсткины), и вскоре он увлекся историей рода Тургеневых и стал несравненным знатоком родственного и дружеского окружения И.С.Тургенева, знатоком истории и генеалогии многих орловских, да и не только орловских, дворянских семей. В их число вошли и предки моей жены Татариновы и фон Рутцены (в его личном архивном собрании был даже альбом семейных фотографий фон Рутценов), что в свое время и побудило Н.М.Чернова захотеть завязать с нами знакомство.

Он, со своей стороны, быстро оценил не только уровень моих знаний, но и мою увлеченность, преданность генеалогии, готовность не щадить ни времени, ни сил на занятия в этой области. И он задал мне такой вопрос: «Ваши занятия родословными и историей семей – это Ваша плановая работа?», на что я не мог не ответить, что это не только не плановая работа, но, похоже, меня за занятия генеалогией начальство едва ли не собирается уволить из библиотеки. И тогда он буквально «огорошил» меня следующим вопросом, ответ на который, как понимал он и сам, был очевиден: «А Вы хотите, чтобы эта тема была официально включена в Ваш научный план?», и добавил: «Вы предпочли бы, чтобы эта тема была единственной в Вашем плане, или у Вас есть и другие интересы?». И, наконец, заключил: «Я дам указание Мелентьеву [тогдашнему министру культуры РСФСР], и мы решим этот вопрос!».

Теперь следует объяснить, кем же был Николай Михайлович Чернов, чтобы говорить такие слова. Выяснилось, что передо мной – крупный ответственный партийный работник: в то время он занимал должность руководителя группы консультантов в Отделе культуры ЦК КПСС, в которую входили эксперты, оказывавшие большое влияние на культурную политику Коммунистической партии и нашего государства в целом. И вот, познакомившись со мной, этот влиятельный человек счел необходимым не просто поддержать меня именно как генеалога, но и предоставить мне возможность вести генеалогические исследования на законном основании, как плановое задание (имелась в виду, в частности, подготовка капитального указателя литературы по генеалогии и истории семей)! Приведу еще несколько близких к цитате его слов, которые зафиксированы в моем дневнике за 5 февраля 1983 г.: "В Вас я вижу редкого уже готового, сложившегося специалиста в области генеалогии… Мы – великая держава, и мы должны для такого знатока, как Вы, создать оптимальные условия для продолжения начатого Вами дела, ибо дело это важно для нашей страны, для нашего народа... Ведь если это поручить Вам, такому энтузиасту, Вы же будете работать не за страх, а за совесть, не считаясь с затратами рабочего времени… Игра стоит свеч, даже если Вы сделаете эту работу только в пяти машинописных экземплярах, но мы найдем Вам издательство и опубликуем ее… Неизвестно, кто кого должен благодарить – Вы меня или мы Вас… Мы не только Вас поддержим, мы это дело Вам поручим, да потом еще с Вас и спросим» (курсивом здесь выделена слова, которые он сам акцентировал). В завершение он попросил, чтобы, вернувшись в библиотеку, я сразу же зашел бы к директору (им тогда был Леонид Александрович Шилов) и доложил бы ему о нашем знакомстве, так как тот, что было известно Н.М.Чернову, чуть ли не на следующий день должен был быть в Москве на приеме в министерстве.

Можно себе представить, каким счастливым и окрыленным покидал я дом Н.М.Чернова, – ведь то, что произошло, было похоже на чудо и, скорее всего, чудом и являлось! Так я, никогда не состоявший в Коммунистической партии и весьма далекий от того, чтобы разделять ее идеалы, неожиданно получил поддержку именно там, откуда никак не мог ожидать ее получить.

Н.М.Чернов сдержал свое слово. Когда 7 февраля 1983 г., перед отъездом из Москвы, я позвонил ему по телефону, чтобы попрощаться, он сообщил о том, что уже говорил обо мне с заместителем министра культуры РСФСР Василием Михайловичем Стригановым (библиотеки находились в ведении последнего), и велел уведомить об этом Л.А.Шилова…

Через несколько дней Министерству культуры РСФСР из ЦК КПСС.... было предложено предоставить мне возможность в плановом порядке заниматься генеалогией. Игнорировать предложения из столь могущественного в те времена учреждения не было принято, и я стал единственным научным сотрудником в СССР, официально признанным в качестве генеалога! Вспоминаю я эту историю не только потому, что это сыграло решающую роль в моей жизни, но и потому, что, в конечном счете, в дальнейшем поддержка со стороны Н.М. Чернова (память о котором я всегда верно чту) оказала огромное влияние на становление и развитие генеалогии как научной дисциплины в России.

Рано утром 8 февраля я уже был в библиотеке и первым делом явился к Ц.И. Грин, которая с большим вниманием и интересом и, я бы сказал, некоторой озабоченностью выслушала мою историю, а под вечер меня принял Л.А. Шилов, которому я доложил о своем неожиданном знакомстве с Н.М. Черновым, об активной поддержке, которую он решил оказать моим занятиям генеалогией, и о предстоящем разговоре обо мне, который ожидает его в министерстве в Москве, куда он действительно в тот же день и отправился в командировку.

Здесь следует сказать, что указание, «спущенное сверху», плохо вязалось и даже, можно сказать, шло вразрез с тем представлением о генеалогии, которое в те времена продолжало господствовать в начальственной среде. Включить генеалогию, хотя бы даже только в библиографической «упаковке», в план такого идеологического учреждения, каким была ГПБ, – в то время надо было иметь мужество решиться. Принятие решения, вероятно, надолго бы затормозилось: как 18 февраля, чуть ли не по секрету, поведала мне Ц.И.Грин, ход делу еще не дан, «проводятся консультации». Чтобы лучше понять контекст этих «консультаций», надо вспомнить о том, что говорилось выше о лишении меня почетного звания и так далее. Однако, благодаря настойчивости Н.М. Чернова, который взялся довести дело до конца, а также благодаря поддержке со стороны таких выдающихся историков, как Сигурд Оттович Шмидт и Валентин Лаврентьевич Янин, и известного и в те годы весьма влиятельного писателя С.В. Михалкова (по его заданию я тогда активно занимался его родословной), вопрос пришлось решить. В конце февраля Л.А. Шилов вызвал меня к себе и предложил изложить мои предложения и, в частности, составить проспект указателя литературы по генеалогии и истории семей, и вскоре подготовка этого капитального справочника была официально включена в мой научный план. Помню, как сорадовалась этому вместе со мною и Ц.И. Грин. Через некоторое время генеалогия стала единственной позицией моей плановой научной работы, и тем самым я стал первым в России официально признанным генеалогом par excellence.

Стенная печать

Первый номер молодежной газеты РНБ
Первый номер молодежной газеты РНБ "Территория"
Первый номер молодежной газеты РНБ
Первый номер молодежной газеты РНБ "Территория"
И, наконец, последнее. В "шиловские" и "зайцевские" времена существовала такая забытая ныне форма общественной жизни ГПБ, как стенная печать. Время от времени на стене длинного коридора, соединяющего административный корпус с прочими частями Библиотеки, появлялась длиннющая (метров иногда до 5-7) бумажная "простыня", на которой излагались напечатанные на пишущей машинке события и мысли, волновавшие сотрудников, и около которой толпились библиотекари и библиографы, оживленно обсуждавшие ту или иную заметку. Почему-то запомнилось, что в газете регулярно печатался автор, скрывавшийся под забавным псевдонимом "Публий Ичкин". Время от времени здесь появлялись и достаточно критичные по отношению к начальству заметки Михаила Безродного (вспоминаются его слова о "благородных оленях", которых сменили "безродные зайцы"). Где сейчас эти "простыни", да и сохранились ли они вообще? А ведь в них, по существу "бесцензурно", оперативно отражались самые разные стороны жизни ГПБ».

P.S. Автор этой публикации сейчас приболел, но мы надеемся, что вскоре вновь будем вместе и желаем Игорю Васильевичу скорейшего выздоровления и бодрости духа, новых творческих успехов на благо Российской национальной библиотеки!

 

 

 

Онлайн-консультант
Онлайн-консультант