004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
20 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 5.

Нынешний обзор получается тематическим. Обозначим тему: работники культуры. Начнём со сборника стихов и стихотворных переводов «Порука» Бориса Дубина, вышедшего в издательстве Ивана Лимбаха в этом году. Борис Дубин – социолог, поэт и переводчик. Такое случается. В предисловии к сборнику Борис Дубин растолковывает, как такое случается. По сути, эта его книга – некий отчёт или предварительные итоги, чуть печальные, как всякие отчёты о прожитой жизни или как всякие итоги, даже и предварительные – вот с этого я начинал, вот это у меня не получилось, а это – получилось… Печаль в этом случае неизбежна.

Начинал Борис Дубин в 60-х в компании молодых, непечатающихся, ибо непечатаемых, поэтов, назвавших себя не без лихости СМОГ – Самое Молодое Общество Гениев. Один гений среди них точно был: Леонид Губанов. Он очень рано умер, и печатать его стали только после его смерти. Недавно в Питере в издательстве «Вита Нова» вышел наиболее полный сборник его стихов. Но и помимо Леонида Губанова компания была яркая и талантливая. Достаточно назвать Вадима Делоне, одного из тех, кто в августе 1968 года вышел на Красную площадь протестовать против советского танкового ответа на «Пражскую весну». Для такой демонстрации нужен был талант, талант смелости. Или Владимира Бережкова, одного из самых ярких современных бардов. Со смогистами дружил Венедикт Ерофеев. Ребята ставили себя на крыло для полёта … в стену.

Об этом - ранние стихи Бориса Дубина, написанные в 60-70-е годы, опубликованные сейчас, в книге «Порука». Кое-что стоит оговорить. Поэзия – это не профессия. Это или игра, хобби, или (простите за высокопарность) судьба. А за судьбу (впрочем, как и за хобби) денег не платят. Если ты один, ты можешь вытянуть на себе свою судьбу, как бы она ни была тяжела. Но человек редко бывает один. Человек редко решается остаться один. Одни из самых лучших и самых последних стихов Бориса Дубина посвящены его маленькому сыну. Маленького сына не прокормишь стихами, которые ещё и не печатаются, ибо мрачны или (в лучшем случае) печальны.

Борис Дубин уходит в перевод, напутствуемый, не сказать, что бодрящими словами Анатолия Гелескула: «Сначала переводчик съедает поэта, потом человека». Все поэтические навыки, наработанные в СМОГ’е используются Дубиным в профессиональной, не побоимся этого слова, ремесленной деятельности. Впрочем, деятельность эта началась не из-за одного только хлеба насущного. Здесь было и душевное сродство, и заинтересованное влечение. Переведённые стихотворения, помещённые в сборнике, Борис Дубин снабдил примечаниями. В этих примечаниях помимо фактических справок нет, нет, да и проскальзывают сведения о себе. Вот скажем, Кшиштоф Камиль Бачинский, погибший в 33 года в августе 1944-го во время Варшавского восстания, друг будущего нобелевского лауреата, Чеслава Милоша, легенда и гордость польской поэзии. В комментариях Дубин пишет: «Бачинский был первым переведённым мной польским поэтом – собственно, для его переводов я и начал учить польский язык».

Вот это дополнение после тире очень важно. Для советских интеллигентов 50-70-х годов Польша была окном в европейскую культуру. В Польше (социалистической) печаталось то, что никогда и ни под каким видом не могло быть опубликовано в Советском Союзе. Иосиф Бродский выучил польский, чтобы читать изданных в Варшаве Беккета и Ионеско. А кто-то вполне мог выучить польский, чтобы прочесть изданную в братской стране народной демократии «Лолиту» Набокова, да ещё с блестящим предисловием Станислава Лема. А Дубин учил польский, чтобы сначала понять, а потом перевести стихи, начинающееся: «Господь улыбнулся – и встала земля звездою, / как зеркало многоликой, как яблоко золотою», а кончающееся: «Усталый Бог улыбнулся и вновь погрузился в дрёму, / а тёмному человеку скитаться от грома к грому». Бачинский написал это стихотворение в ноябре 1941 года в оккупированной Варшаве, а издано оно было впервые там же в гектографированной антологии польской подпольной поэзии, составленной Чеславом Милошем.

В общем, если внимательно читать все переводы Дубина и его комментарии, то становится очевидно: с XVI по XX век, от Испании и Польши он выбирает тех поэтов, которые близки его поэтической юности в компании молодых, талантливых ребят, гонимых властью, чьи стихи по большей части были напечатаны только после их смерти. Берём наудачу: «Луис де Леон (1527 или 1528-1591) родился в еврейской семье. (…) В 1544 вступил в орден августинцев. Был арестован инквизицией, как иудействующий еретик, в 1572-1576 находился в тюрьме г. Вальядолида, после оправдания и освобождения преподавал в университете г. Саламанки. Его стихи распространялись в рукописях, пока их (…) не издал в 1631 году Франсиско Кеведо». А рядом с ним: «Сан-Хуан де ла Крус (в миру Хуан де Йепес Альварес, 1542-1591) происходил из знатной семьи, впавшей в бедность. (…) В 1568 г. вступил в орден кармелитов. Вместе со своей старшей наставницей Терезой Авильской пытался реформировать орден в духе первоначального христианства. Вызвал этим недовольство церковных властей, несколько раз находился в тюрьмах, бежал. В 1726 канонизирован, в 1926 объявлен учителем церкви». Повторюсь, выбрал наудачу, на чём открылось. Весь сборник набит такими. И стихи у таких соответствующие. Две строчки поляка Ежи Либерта (1904-1931), переводчика Лермонтова и Блока, и в них сжата высокая философская трагедия: «Тот, кто сделал навеки выбор, / перед выбором ежечасно».

Однако вернёмся к самой книге, ибо это не просто сборник, составленный из стихов самого Бориса Дубина и его переводов венгра Эндре Ади, грека Константина Кавафиса, англичан Блейка, Шелли, Китса, Хопкинса, французов Рембо, Тристана Корбьера, Гюстава Кана, Шарля Бодлера, испанцев Мачадо, Гюстава Адольфо Беккере, Росалии Кастро, Лорки – места не хватит всех перечислить – это книга, все части которой: предисловие, стихи, переводы, комментарии, объединены некоей общей темой. Её сложно обозначить, ибо она (эта тема) сложна и многослойна, поневоле придётся упростить и огрубить. Тогда получится вот что: эта книга о верности культуре. Порукой этой верности она и служит, потому так и названа. Можно продлить или развить тему: эта книга об однажды сделанном выборе. В какой-то момент человек понял, что ни ему, ни его близким не потянуть судьбу поэта, ушёл в рядовые работники литературы, переквалифицировался в «почтовую лошадь Просвещения», как называл переводчиков Пушкин – и в этом его, Бориса Дубина – порука на верность культуре.

Перейдём к следующей книге. Это – «Лабиринты Ефросина Белозерского» С.В. Кистерева. Лучше всего о герое своих изысканий написал сам автор в предисловии, потому-то лучше всего его и процитировать: итак, перед читателем «серия (…) очерков, объединённых только одним: личностью того, изучению которого они посвящены – скромного книгописца, библиофильствующего монаха Кирилло-Белозерского монастыря Ефросина. (Дивное, между прочим, определение: «библиофильствующий монах», но продолжим цитацию – Н. Е.) Был ли этот книжник выдающимся по своей учёности, превосходящим знаниями и трудолюбием своих современников? Можно ли в нём видеть страстного учителя веры или пламенного проповедника наук? На эти и подобные вопросы – только отрицательные ответы. Не голь перекатная, не человек интеллектуального дна, но и не соль земли – этакий середнячок из тех, кто не придаёт ускорения истории, но благодаря кому она неуклонно движется».

В подчёркнуто бесстрастном, академическом исследовании это единственное патетическое место. Впрочем, нет. Есть ещё одна вполне патетическая формулировка: «Остаётся не спеша добывать факты и устанавливать их связь и, как ни хотелось бы выступить в роли художника, ограничиться ролью реставратора». Это – кредо, исповедание веры. На середнячках, на скромных книгописцах держится культура. Благодаря этим «реставраторам», «почтовым лошадям Просвещения» возможно появление художников, страстных учителей и пламенных проповедников. Кистерев словно бы говорит: и я из таких. Почему «словно бы»? Так именно и говорит. Именно так и пишет в том же предисловии: «Подобное притягивается к подобному».

У книги про «библиофильствующего монаха» XV века парадоксальное название, двоящееся, честное и обманчивое одновременно. Честное, потому что точно обозначает содержание. Книга посвящена загадкам биографии Ефросина. Загадок немало. Ещё бы нет. Впервые заинтересовался Ефросином и занялся изучением его наследия Яков Лурье в 1961 году. Полвека для исследования биографии и творчества человека, жившего почти 600 лет тому назад в России – срок микроскопический. Тёмный лабиринт или «осыпавшаяся мозаика» (образ, придуманный Кистеревым) – вот что такое для современного исследователя жизнь Ефросина. Название обманчивое, поскольку читатель обманется, если решит, что его ждёт что-то детективно-беллетристическое. Его ждёт настоящее расследование-исследование: на какой бумаге написан тот или иной текст, какими чернилами, каким почерком, как сшиты листы в тетради, как пронумерованы. Выводы делаются чрезвычайно осторожно. Приводятся самые разные версии, в том числе, и те, с какими Кистерев не согласен. Даётся точная ссылка и на спорную версию и на её опровержение. Например, предположение Александра Боброва (кстати, бывшего сотрудника Рукописного отдела нашей библиотеки) о «тождестве Ефросина и сына князя Дмитрия Шемяки Ивана» (Бобров А. Г. Попытка одного отождествления (князь Иван Дмитриевич=инок Ефросин) // Псков в российской и европейской истории. Т. 2. М., 2003, с. 272-277). «Это была увлекательная, авантюрная догадка, по достоинству и весьма аргументировано отвергнутая» (Шибаев М. А. Загадки биографии инока Ефросина – книжника Кирилло-Белозерского монастыря второй половины XV в. // История и культура. Актуальные проблемы. СПб., 2005, с. 86-89)

Сам Кистерев никаких авантюрных догадок себе не позволяет. Ему бы разобраться в том, что и когда, и где переписал Ефросин. А переписал он немало от «Задонщины» до «Повести о Дракуле», от «Византийского земледельческого канона» до медицинского трактата. В сборнике статей Кистерева о Ефросине Белозерском есть некая борхесовская нота. Один библиофильствующий работник вглядывается в лабиринт, в котором едва виден, едва угадывается другой. Это – красиво.

«In medias res» так называется книга автобиографической прозы Льва Мочалова, вышедшая в издательстве «Геликон Плюс». Лев Мочалов – видный российский искусствовед. Автор фундаментального исследования о русском натюрморте, вышедшего в прошлом году. Кроме того, он был пропагандистом и (как это сейчас называется) драйвером чрезвычайно яркой группы ленинградских художников: Завен Аршакуни, Ярослав Крестовский, Виталий Тюленев, Борис Шаманов, Валерий Ватенин, Герман Егошин, Виктор Тетерин, Валентина Рахина, Евгения Антипова, Леонид Ткаченко и скульптор Констатин Симун. Они так и назвались: «Одиннадцать». Кроме того Лев Мочалов – поэт, а к своему 85-летию написавший книгу прозы, названную латинским речением, которое вырезал зэк-умелец на деревянном очешнике деда Льва Мочалова. Дед был арестован в 1937 году, но выжил. Внук с ним встретился и получил в подарок деревянный очешник с цитатой из Горация. Буквальный перевод цитаты «с середины действия». Так Гораций в 148 главе своей «Ars poetica» назвал начало гомеровской «Илиады». Так сказать, «без предисловий и околичностей в самую гущу событий». Так именно и начинает свою книгу Лев Мочалов. С описания того, как он затачивает карандаш. Описания зримого, красиво сделанного: «Сперва лезвие соскользнёт с лакированной поверхности, и она покажется неприступной. Но пальцы сплющатся ещё больше, и бритва погрузится в древесную, чуть маслянистую плоть карандаша. И словно последует предначертанию, записанному в самой текстуре дерева. Нажим – и отскочила первая и, как оказывается, слишком большая стружка. Летит на пол. Перестарался. Осторожнее!.. Рука старается идти совсем легко – и стружки получаются совсем тонкие. Обоняние ловит и впитывает вязкий запах древесины и немножко горьковатый – крошащегося графита. Графит похрустывает при заточке, и хруст ощущается дёснами. Левая рука поворачивает карандаш вокруг его оси, стачиваемый конус делается всё правильнее, а графитный стержень обретает устремлённость шпиля. Шпиль – чёрный». Для чего это делается? Для того чтобы показать читателю, сейчас будет вырисовываться проза, как чертёж, как рисунок.

Именно проза, пусть и автобиографическая. Ибо чем отличается настоящая проза от любого другого текста? Тем, что автор позволяет говорить через себя другим, другому. Томас Манн в публицистической своей книге «Рассуждения аполитичного» объяснял, почему ему не просто писать публицистику. Потому (рассуждал Томас Манн), что я писатель, беллетрист, привыкший к тому, чтобы через меня говорили другие. Поэтому прямое непосредственное своё высказывание даётся мне с трудом. Как это ни странно, но «In medias res» Мочалова – типичная, хорошая проза. Не только потому, что, вспоминая свою и своих близких, жизнь, он даёт им высказаться и матери, и сестре матери (тут он просто помещает её блокадные письма), и другим, но и потому, что тот, от лица которого ведётся повествование, не совсем Лев Мочалов. Это его, Мочалова, лирический герой в разных возрастах, в разных эпохах, в разных ипостасях. Перед читателем – судьба и рассуждения советского интеллигента. Не со всеми его рассуждениями читатель согласится, так это и не нужно, потому как если ты видишь, что человек думает так же, как ты, стоит задаться вопросом: думаешь ли ты или думает ли он? Но его судьба и судьба его близких крепко царапают душу. А проза для того и пишется.        

Дубин Б. В. Порука: Избранные стихи и переводы. - СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2013 - 304 с. Доступно в РНБ: 2013-3/19552.

Кистерев С. Н. Лабиринты Ефросина Белозерского. - М.; СПб.: Альянс-Архео, 2012 - 408 с. Доступно в РНБ: 2013-5/2779.

Мочалов Л. In medias res: Дневники, воспоминания, эссе. - СПб.: "Геликон Плюс", 2013. - 280 с. Доступно в РНБ:  2013-3/30879.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018