004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
17 | 07 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 7.

Начну с извинений за два опоздания. Во-первых, припозднился с рубрикой. Отпуск, лето, солнце, море, волны, скалы, южный рынок, где помидоры размером с дыньку. Только сейчас прибыл. Простите. Во-вторых, опоздания с двумя книжками. Давно бы их описать и восславить, прорекламировать. Но… одна мне попалась только сейчас, а вокруг другой всё бродил и бродил с опаской, когда прочту? Будет лето, тогда и … Огромный том со зловещей картинкой, сами убедитесь: кадр из знаменитой «Стачки» Эйзенштейна – руки восставших пролетариев, одна из рук изуродована, один палец отчекрыжен. Да и название не сказать, что бодрящее: «Живые и мёртвое». И, повторюсь, объём. Впихивал в чемодан под негодующие почти что крики жены: «Как такое потащишь?» Потащил и прочёл. Евгений Марголит «Живые и мёртвое. Заметки к истории советского кино 1920-1960-х годов». «Живые» – кинорежиссёры, думающие и талантливые люди. «Мёртвое» – идеология и власть, костенеющие и тупеющие, от десятилетия к десятилетию.

Здесь имеется некий личный парадокс, каковой мешал мне приступить к чтению этой книги, этого тома. Не великий я поклонник советского кино. То есть, как было процитировано в этой книге из воспоминаний замечательного режиссёра Александра Алова: «Для нас мало было сказать: Эйзенштейн, Довженко или Пудовкин, надо было уточнить, какой? Эйзенштейн «Броненосца «Потёмкин»» – да. Эйзенштейн «Александра Невского» – нет. Довженко «Земли» и «Арсенала» – да. Довженко «Мичурина» – нет». Истинно так. Советское кино 20-х – да. Советское кино 60-х – да. 30-40-х – все эти «Партийные билеты», «Свинарки с пастухами», «Секретари райкомов» с «Кубанскими казаками» – глаза бы эту агитационно-пропагандистскую чушь не смотрели, целее были бы души и разум.

А тут – томище. И ясно, что про 30-40-е столько же, сколько про 20-е, 60-е, лучше не надо.

И вот взял и прочёл. И увлёкся. Зачитался. Марголит скромно назвал свою книгу: «Заметки по истории советского кино», на самом деле, он написал историю советского кино. Нужды нет, что не обо всех фильмах написал. «Нельзя объять необъятное», – об этом ещё Козьма Прутков написал. Нужды нет, что писал только о тех фильмах, которые ему нравятся, то есть, вроде бы отошёл от главной максимы историка, сформулированной Тацитом: «Без гнева и пристрастия»… Вот это-то последнее, а именно то, что все фильмы, о которых Евгений Марголит пишет, ему нравятся, и представляют одну из самых симпатичных черт его исследования. Потому что он не просто все эти фильмы посмотрел, но просто понял, профессионально, но … полюбил. То есть, вчувствовался. И попытался это своё вчувствование-понимание нам передать. И передал. В результате, получился эффект, фантастический, неожиданный. Мне захотелось посмотреть, а то и пересмотреть все те фильмы, о которых он пишет. На самом деле, самая большая удача искусствоведа и критика.

Мне захотелось посмотреть не только что «Окраину» Бориса Барнета, но и… «Ошибку инженера Кочина» Мачерета (по сценарию Юрия Олеши), но и… «Партийный билет» Ивана Пырьева, так вкусно, так страстно рассказал Марголит об этих фильмах и об обстоятельствах их возникновения. Мне захотелось после его анализа «Партийного билета» полазить по Интернету и узнать побольше об Иване Пырьеве, чьи музкомедии всегда казались мне образцом фальши и дурновкусия. А у Марголита он высится непростым, достоевским таким персонажем. Его поздравляет приятель с официальным успехом, на мой-то взгляд жуткого и скучнейшего фуфла: «Сказания о земле Сибирской», а Пырьев ему в ответ по-человечески и по-художнически безошибочно: «Да ну его к чёрту это «Сказание…», покуролесить хочется. Я ведь мейерхольдовец».

Финал статьи о «Партийном билете» Пырьева стоит обильно процитировать с неудержимо рвущимися собственными комментариями: «…вспоминается парень из сибирской деревни, склонный к кулачному бою (ещё бы не склонный, Пырьев не просто «парень из сибирской деревни», а фронтовик. В 14 лет в 1915 году бежал на фронт, и до 1920 года воевал сначала в царской, потом в Красной армии, Георгиевский кавалер, одну минуточку – Н. Е.) приходит в Москву. С начала двадцатых дерётся на ринге в «Мексиканце» Эйзенштейна, надевает знаменитый зелёный парик в мейерхольдовском «Лесе», потом уходит в кино, снимает три картины, из которых одна запрещена, две искорежены редакторскими переделками, замахивается на «Мёртвые души» Гоголя в компании с Булгаковым, Шостаковичем и Мейерхольдом. (Шостакович пишет музыку к будущему фильму, Мейерхольд готовится сыграть Плюшкина, а Михаил Булгаков пишет сценарий. Внимание, булгаковеды: сценарист и режиссёр работают бок о бок. Иван Пырьев и Михаил Булгаков, значит, много общаются, а теперь припомните-ка яростного, склонного к кулачному бою, Ивана Безродного из «Мастера и Маргариты», каковой после встреч и споров с Воландом и Мастером, становится думающим интеллигентом, Иваном Поныревым, созвучие фамилий: Понырев-Пырьев, свидетельствует о родстве персонажа и режиссёра. – Н. Е.) И – внезапно бросает начатое, принимается за современный сценарий о любви, где героиня, узнав о небезупречном социальном происхождении, страстно ею любимого, бежит сообщить об этом куда надо. Проходной этот эпизод становится в фильме основным, сюжетообразующим. Автор делает фильм про то, как бдительные москвичи разоблачают кулацкого сына из сибирской деревни, пытавшегося проникнуть в их сплочённые ряды. Такое ощущение, что Пырьев берёт на себя роль, функцию тех сил, которые по отношению к нему были враждебными, редакторскими. Кого же он дразнит, изводит намёками на подлинный сюжет – уж не себя ли?» Как такой фильм не посмотреть? Эдакую достоевщину образца 1935 года под аккомпанемент разоблачительных партсобраний.

Но книга Марголита не просто собрание рецензий на любимые старые, старые фильмы, после которых хочется эти фильмы посмотреть или пересмотреть, это, повторюсь, настоящая история советского кино. А чем история отличается от хроники или летописи? Концепцией, некоей философией. И чем больше противоречивых фактов укладывается в эту концепцию, тем она плодотворнее, вернее, даже психологичнее. Пересказать чужую концепцию своими словами значит обеднить её, превратить в схему, но я всё же попытаюсь, чтобы вы почувствовали, на каких оборотах работает Марголит в своей книге: Начало советского кино, ранний Эйзенштейн, ФЭКС’ы, Кулешов, ранний Пудовкин – бунт личности, индивидуальности против гнёта Отца и Отцов; вслед за тем благодарное растворение себя в коллективе, в «гуле родных голосов», в братстве («Путёвка в жизнь» Экка, «Простой случай» Пудовкина, «Обломок империи» Эрмлера), вычленение из этой массы эксцентрической, обаятельной личности («Окраина» Барнета, «Чапаев» братьев Васильевых, «Юность Максима» Козинцева и Трауберга), каковая постепенно становится новым Отцом, да построже прежнего («Великий гражданин» Эрмлера, «Возвращение Максима» и прочая, на мой, не Марголита, взгляд лабуда 30-х), попытка вырваться из-под диктата этого Отца во время войны («Однажды ночью» Барнета, вторая серия «Ивана Грозного» Эйзенштейна), благополучно придушенная в пору послевоенного «малокартинья» и обретшая второе дыхание во время «оттепели».

Такова в общих чертах и моими словами пересказанная, весьма не простая, гегельянско-фрейдистская концепция Марголита, но – опять-таки – чем силён настоящий историк (а Евгений Марголит – настоящий историк советского кино)? Тем, что его исследование не укладывается в рамки его же концепции, поскольку исследует он живых людей, их действия, их размышления и их сомнения. Настоящий историк никогда не будет задерживаться на казовых, хрестоматийных событиях, он всегда заинтересуется тем, что было не замечено современниками.

Сильнейшая сторона исследования Марголита – его очерки о таких вот не замеченных фильмах, а то и полетевших турманом на полку. Здесь не только признанная киноклассикой, но (к сожалению) мало известная, великая кинокартина Бориса Барнета «Окраина», здесь его же, военный, судя по очерку Марголита, потрясающий фильм «Однажды ночью». Здесь, скажем, фильм режиссёра Гендельштейна «Лермонтов», снятый в 1943 году, тогда же пропесоченный во всех центральных газетах; фильм, после которого Гендельштейну (гению монтажа, о котором Марголит приводит слова современника: «Плёнка подчиняется ему как магу. С самой испорченной плёнкой он творит чудеса»), вообще, запретили снимать художественные фильмы, только научно-популярные. Марголит пишет о судьбе режиссёра и его фильма: «Результат всего этого был не совсем типичный. Как правило, в таких случаях картину запрещали, а режиссёр получал постановку другого жанра или на другом материале. Здесь же картина осталась в прокате, после войны её показывали даже в Германии (в советской зоне, разумеется); в прокатных конторах Москвы и Питера она продержалась на специальных сеансах для школьников до конца семидесятых. А вот постановщик был решительно выдворен со студии и вернулся к тому, с чего начинал – к неигровому кино».

Кстати, в школе я этот фильм и посмотрел, всем классом повели смотреть. А потом посмотрел ещё раз, потому что фильм-то отличный. То, как Лермонтов едет на дуэль с интриганом, который всю эту дуэльную кашу и заварил – шедевр. Весёлый, красивый парень, подросток, даром, что с усами и в прекрасно сидящем на нём мундире, смеётся, ест вишни, ни о чём не подозревает, казалось бы, вдруг с улыбкой поворачивается к интригану и спрашивает: «Почему ты меня так ненавидишь?» И – всё. И уже никакой не подросток, а очень мудрый и очень взрослый человек. Блеск.

Словом, книгу Марголита, начинающуюся «Броненосцем «Потёмкиным»» Эйзенштейна, а кончающуюся фильмом «Комиссар» Аскольдова и цитатой из Чернышевского прочесть более чем стоит.

Переходим к другому тому, с опозданием переходим, ибо он тоже 2012 года. Это – «Голоса безмолвия» Андре Мальро. Перевод и издание этого тома – подвиг. Как всякий подвиг он не без изъянов. Один я объясню и попытаюсь в меру сил и разумения исправить. Отсутствие предисловия с какой-никакой биосправкой, кто есть тот, чью книгу об изобразительном искусстве вы собираетесь прочесть. Отсутствие такого предисловия объяснимо: и без того страниц под 900, а вкратце об Андре Мальро не расскажешь. В комментариях (подробных и фундированных) читатель найдёт биографические факты и образ сложится. Кроме того (а вот это уж, на мой взгляд, необоснованная уверенность), кто ж не знает, кто есть классик французской литературы ХХ века, Андре Мальро? Очень многие не знают. А надо бы знать. Потому что это один из немногих писателей, кто вошёл не только в литературу, но и в историю.

Его роман «Условия человеческого существования» Хемингуэй считал одним из лучших современных романов. Он был археологом и востоковедом, антифашистом, одним из организаторов первого Международного антифашистского конгресса писателей; лётчиком, создавшим первую эскадрилью, сражавшуюся на стороне республиканской Испании против франкистов и нацистских асов; командиром партизанского отряда во Франции во время второй мировой войны, верным соратником генерала де Голля, во всех правительствах генерала он занимал пост министра культуры. Это он позволил Марку Шагалу нарисовать новый плафон Парижской оперы. (Прикиньте: рискнёт ли кто-нибудь доверить современному художнику, да хоть Михаилу Шемякину, нарисовать новый плафон Мариинского театра?) Это он на заседании французского парламента в ответ на обвинения коммунистических депутатов в ренегатстве поднялся и сказал: «Я не отрекаюсь от прошлого. Не отрекаюсь от Испании. А кто-нибудь из вас осмелится ли вспомнить создателя Красной армии, Льва Троцкого?»

Плюс к этому он блестяще и глубоко писал об искусстве. Он был умён и образован, талантлив и смел. Он был не из стихийно одарённых людей, а людей подкрепляющих свою интуицию, естественную для любого таланта, мыслями и фактами, что далеко не всем одарённым людям свойственно. Его читать трудно, но интересно. Он был одним из тех искусствоведов, кто старался не замыкаться в одной какой-то сфере. Книга его – энциклопедия, что ли, всего изобразительного искусства от пещер Альтамиры до Пикассо. Допускаю, что для того, чтобы полностью словить кайф от этого исследования, нужно хоть на какой-то вершок приближаться к немалой образованности этого человека. Кстати, вот ещё один изъянчик перевода В.Ю. Быстрова и редактора А. В. Шестакова – не всегда они оказываются адекватны образованности Мальро. Одну ошибку даже я заметил. Ошибка простительная, но забавная. Читаем: «Гений Гюго, даже если забыть о спруте Жийя…», обрываем цитату, ибо недоумеваем, что за спрут такой по кличке Жийя? Чего-то я у Гюго не читал. Заглядываем в комментарий: «Рыбак Жийя, герой романа «Труженики моря» (1860), в своей эпической борьбе с Океаном встречает спрута…» Оставим шероховатости слога: «в борьбе… встречает спрута…», но бог мой, сразу становится видно, что ни переводчик, ни издатель в отрочестве (поскольку взрослому странно читать этот приключенческий роман) не читали «Тружеников моря». В русском (каноническом, так скажем) переводе главный герой – Жильбер. И написать про него «Жийя», всё равно, что сообщить: «отрицательная героиня «Трёх мушкетеров» госпожа Уинтер».

Блохи, не будем их выщёлкивать, удовлетворяя мелкую страстишку рецензента, уел-таки, к тому же в комментариях столько рассказано о не известном мне (к моему стыду) Алессандро Маньяско и об известном (надо полагать, не только мне) Тинторетто, о статьях Золя про Эдуарда Мане и рассуждениях Марселя Пруста о Шардене, о многометровых статуях Гупты и «Великолепном часослове герцога Беррийского», об Орлеанской галерее Луи-Филиппа и картине Ватто «Выставка Жерсена», о луристанской бронзе и многометровых статуях Будды на юге Афганистана, взорванных в 2001 году талибами, что право же «рыбак Жийя, повстречавший спрута» – мелочь, не стоящая внимания.

По перечислению малой части того, что откомментировано в русском издании «Голосов безмолвия», вам должно стать ясно, что за исследование получилось у министра культуры голлистской Франции. Ведь он был человеком, открывающим всё многообразие мира для себя и для других; мыслителем, для которого не было изолированных культур, одной из которых нипочём не понять другую. Нет, весь мир, всё его развитие, в том числе и развитие искусства, были для Мальро взаимосвязаны, и каждый этап этого развития был важен и самоценен. При всей своей любви к Франции (каковую он доказал с оружием в руках) Мальро был настоящим интернационалистом или космополитом, это уж кому какой термин больше по душе.

Вот такие две замечательные книги я прочёл в свой отпуск под шорох волн, под южным солнцем, чего и вам желаю. До новой встречи.        

Марголит Евгений. Живые и мёртвое. Заметки к истории советского кино 1920-1960-х годов. СПб..: Мастерская «Сеанс», 2012. - 560 с. Доступно в РНБ: 2013-7/4418.      

Мальро Андре. Голоса безмолвия. Пер. с фр. В.Ю.Быстрова; под ред. и с прим. А.В.Шестакова. – СПб.: Наука, 2012. – 871 с. Доступно в РНБ: NLR Шифр 2013-3/2670. 

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018