004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
16 | 07 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 8.




На похоронах замечательного критика и переводчика, Виктора Топорова, подошёл ко мне питерский писатель Михаил Глинка и подарил книжку. Мол, посмотрите, может быть, будет интересно. Я посмотрел, и стало мне сначала интересно, а потом стыдно, а потом обидно. Стыдно мне стало потому, что книжка эта вышла уже два года тому назад, а я её не заметил. А обидно потому, что её никто не заметил. Ей-ей, она должна быть замечена и отмечена. Вышла она в эрмитажной серии «Хранитель». В этой серии уже выходили отличные книги, посвящённые эрмитажным работникам. И биография Льва Львовича Ракова (между прочим, некоторое время Раков был директором Публички, благодаря ему у нас есть здание на Фонтанке), написанная его дочерью Анастасией Раковой. И военные воспоминания хранителя нидерландской и немецкой живописи XV-XVIII веков, Николая Николаевича Никулина. И материалы к биографии Бориса Борисовича Пиотровского. И вот эта книга Андрея Валентиновича Помарнацкого, работника отдела русского искусства в Эрмитаже с 1945 по 1962 годы. В 1962 году он послал по матушке начальника своего отдела, секретаря парторганизации Эрмитажа. После чего хлопнул дверью и уволился за год до пенсии. Жил в первой за всё своё советское бытование отдельной квартире на Алтайской улице и писал книгу, часть из которой опубликовал Глинка в составленном им томе: «А. В. Помарнацкий. Биографическая проза. Семейные хроники. Эссе».

 

О чём писал Помарнацкий? О себе и жизни своей? И да, и нет. Скорее о том, как через его жизнь и жизнь его близких, жизнь его социального слоя проехалась русская история ХХ века. Андрей Валентинович Помарнацкий, на самом деле, Пац-Помарнацкий. После того, как его в 20-х годах вычистили из военного училища за дворянское происхождение, он отбросил приставку Пац. Его род довольно древний и, как все дворянские роды, интернациональный. В последней книге Генриха Бёлля «Женщины на фоне речного ландшафта» старый барон объясняет своему молодому, асоциальному сыну: Маркс неверно предположил насчёт интернационализма пролетариев, самый интернациональный слой дворянство, разумеется, если тебе, сын мой, потребуется помощь в Шотландии, в Норвегии, в Испании – пожалуйста, там у тебя есть родственники и почти однофамильцы. Асоциальному сыну помощь не понадобилась. Предками Андрея Валентиновича были греки и поляки, возможно, хотя он со всей дотошностью профессионального историка в эту легенду не верит, итальянцы Пацци. Правда, в одной из своих миниатюр пишет про то, что «в середине XVII века Великий герцог Тосканский прислал Николаю Пацу, епископу Виленскому, «оправленный в золото зуб и оправленный в кристалл тонкий волос святой кармелитки Марии Магдалины дель Пацци», и что в грамоте, к сему приложенной, великий герцог называл Николая Паца «единокровным с этой чтимой святой»». И тут же добавляет: «Однако, по справедливому замечанию одного из позднейших исследователей (…) письмо герцога Тосканского является не доказательством происхождением литовских Пацов от итальянских Пацци, а только (…) свидетельством любезности по отношению к лицу, занимавшему влиятельное и видное в то время положение».

Андрею Помарнацкому есть чем гордиться в генеалогическом смысле и помимо итальянских прародителей. Впрочем, гордость его своим родом, простите за тавтологию, особого рода. Скажем так, он воспринимает свою генеалогию, как некий долг, быть, по крайней мере, не хуже, чем они. Есть и ещё одна сторона в этой дорогой для Андрея Помарнацкого теме. Он ведь вырос в обществе, уничтожившем или уничтожающим его социальный слой. Он изо всех сил старается доказать в писанных для себя записках, которые ещё бог весть когда будут опубликованы (умер Помарнацкий в 1981 году), что этот социальный слой был вовсе даже не «паразитический», а весьма деятельный и трудолюбивый. Дед его, Михаил Кази, был управляющим Севастопольского адмиралтейского общества, директором Одесского судостроительного завода, директором Балтийского судостроительного заводе в Петербурге, одним из организаторов Всероссийской торгово-промышленной выставки в Нижнем Новгороде. Его именем назван мыс на Новой Земле в Карском море.

О деде Помарнацкий написал две новеллы. В одной из них есть дивный анекдот в пушкинском смысле, каковой я не премину привести: «Из Мраморного дворца приехал однажды к деду великий князь Константин Николаевич, что был тогда генерал-адмиралом. Что-то ему надо было согласовать перед каким-то важным совещанием, а телефонов тогда не было. Открыла ему наша горничная, которая никаких чинов не признавала и ко всем обращалась одинаково: «Золотце ты моё…». «Михаил Ильич дома?» – спросил её посетитель. – «Дома-то он дома, золотце ты моё, да только спит после обеда и будить себя не велел» – «Да ты скажи Михаилу Ильичу, что великий князь к нему приехал». – «И-и, золотце ты моё, – отвечала ему она, – вас, князьёв много, а барин у меня один…», – и захлопнула дверь перед носом высокого гостя.

Константин Николаевич был, как известно, большой либерал и вечером при встрече сказал деду: «А ваше … Золотце-то сегодня прогнала меня от вашего парадного подъезда… И пошёл я, солнцем палимый, повторяя, суди её Бог…»»

Анекдот этот я привёл для того, чтобы продемонстрировать некоторые важные особенности книги Помарнацкого. Он ценит юмор, эксцентрику, яркость. Выгнанный из военно-инженерного училища, он пошёл учиться в Институт истории искусств (Зубовский) на Исаакиевской площади. Его учителями были «опоязовцы», формалисты, Тынянов, Шкловский, Эйхенбаум, Григорий Гуковский. Для них куда как важна была фабульность, краткость, интересность, если угодно – анекдотичность. Этому Помарнацкий научился блестяще. Он пишет короткие исторические новеллы из жизни своей семьи, из жизни своего рода, своих близких… Получается убедительнейшая картина конца российского дворянства или его выживания в новых исторических условиях. «С нею жил её младший сын Ваня, очень скромный и воспитанный, жилось им трудно, так как в советские учреждения Ваню не брали, и в начале 20-х годов он вынужден был ездить ездовым в городском ассенизационном обозе. Восседал он на бочке и одет был всегда чисто. Из-под воротника его грубой брезентовой прозодежды всегда виднелся белый полотняный воротничок – за этим следила старушка-француженка, mademoiselle, отказавшаяся покинуть Александру Андреевну в тяжёлые времена и оставшаяся с ней до конца. Ваня Арапов, хотя и был изгоем в послереволюционной Гатчине, но с помощью немногих друзей как-то существовал на краю нового общества. Из ассенизационного обоза он перешёл в Дорожный отдел и стал развозить щебень шоссейным ремонтёрам. Страсть к лошадям была у него в крови. Дамам он целовал руку». Финал истории про Ваню Арапова, ездового ассенизационного обоза, целовавшем дамам руку, трагичен и героичен. «Когда началась война с Финляндией, он подал заявление в райвоенкомат о приёме его в армию добровольцем, но ему отказали, и он очень это переживал. В 1941 году на второй день Великой Отечественной войны он опять подал заявление, на этот раз заявление приняли, отправили на Карельский фронт, и там он вскоре погиб».

Эта новелла о гатчинских Араповых, на мой взгляд, лучшая в книге. Судьбы – удивительные, и рассказано о них точно. Убедительно рассказано. «С приходом немцев поначалу в её жизни ничего не изменилось, по-прежнему она во всём нуждалась и жила, как и раньше, тихо и незаметно. Но однажды приехал в Гатчину барон Маннергейм. В молодости он был кавалергардом, однополчанином покойного мужа Александры Андреевны, и был женат на Араповой, двоюродной её тётке. Маннергейм нанёс визит Александре Андреевне в её убогом флигеле и предложил переехать в Финляндию (…) Александра Андреевна поблагодарила его за доброту, но отказалась, сказав, что она русская и не может во время войны принять это предложение. По приказанию Маннергейма Александре Андреевне стали ежедневно доставлять на дом прекрасные продукты, которыми она теперь щедро делилась с окружающими. 27 января советские части вошли в Гатчину. Этот день был последним для Александры Андреевны – на следующее утро её и mademoiselle обнаружили в их комнате мёртвыми. Они были зарублены топором. Немцы здесь были ни при чём, ни при чём здесь были и наши бойцы. Это сделали гатчинские подонки, пожелавшие, пользуясь коротким безвластием, завладеть несколькими банками финских консервов. Похоронил Александру Андреевну и mademoiselle сапожник с соседнего двора, на краю гатчинского кладбища. Когда через много лет вернулась из сибирских лагерей дочь Александры Андреевны Маша, она после долгих и трудных хлопот добилась перенести прах матери к могиле отца. Теперь над ними стоит белый деревянный крест с простой надписью: ПЁТР ИВАНОВИЧ и АЛЕКСАНДРА АНДРЕЕВНА АРАПОВЫ»

Я так много пишу о книге Помарнацкого и так много её цитирую, поскольку (повторюсь) – ей-ей – обидно, что на эту книгу никто или почти никто не обратил внимания. У неё отличная (во всех смыслах) интонация. В ней нет слезливости, жалоб. Она – мужественная и … да не покажется вам это странно … весёлая. И весёлость эта отнюдь не кощунственна и не оскорбительна, она … уместна и вызывает уважение, как улыбка человека, стирающего кровь с разбитой губы. Видимо, это общий стиль интеллигентов, родившихся в России на рубеже XIX – XX веков. Он роднит таких (казалось бы разных писателей), как Набоков и Ильф-Петров. Судите сами, вот вполне ильфо-петровский (или набоковский) отрывок из миниатюры «Барон Врангель»: «Барона Николая Павловича Врангеля однажды снова посадили, скорее по привычке, так как трудно было не посадить с такой фамилией, когда в жизни страны в целом возникали какие-то осложнения. Следственным органам не удалось установить прямой связи между его деятельностью в качестве шеф-повара ресторана «Астория» и неурожаем сахарной свеклы на Украине, послужившем непосредственным поводом к его аресту. Его выпустили. Такие тогда были времена. В это его пребывание в «Крестах» он исполнял, как обычно, обязанности старосты общей камеры. Это было естественно, принимая во внимание его большой административный опыт и умение ладить с людьми, приобретённые им в дореволюционные годы – при исполнении обязанностей секретаря Российского посольства при Дворе испанском, а в послереволюционные годы – за время многократных отсидок в петроградских, потом в ленинградских тюрьмах, где его избирали старостой камеры, так как каждому было лестно иметь старосту столь представительной внешности, безупречной внешности и со столь дерзкой фамилией».

История для Помарнацкого, прежде всего, люди – яркие, необычные, эксцентричные. Недаром он так любил Суворова и много занимался и им, и его иконографией. Деталь – вот, что привлекает Помарнацкого. Никаких общих идей, закономерностей он не ищет. Его дело интересно рассказать про замалчиваемое, не называемое. Или называемое не полностью. Если вы прочтёте (на что я надеюсь) эту книгу, то вы запомните одного из первых советских полярных лётчиков, Бориса Чухновского, того самого, что обнаружил экспедицию Умберто Нобиле. Борис Чухновский вместе со своим братом Всеволодом учился в том же гатчинском реальном училище, что и Помарнацкий. По дороге в реальное училище два брата, Борис и Всеволод, на радость и удивление прохожим время от времени крутили сальто-мортале, чтоб не так скучно было топать в школу. Бориса Чухновского в советско-итальянском фильме (очень хорошем) «Красная палатка» очень хорошо сыграл Никита Михалков. Но сыграл он лихого, простого русского парня, а не выпускника одного из лучших реальных училищ России, в котором преимущественно обучались дети аристократов. К сальто-мортале по дороге в это училище Помарнацкий прибавляет ещё одну деталь по закону контраста, и деталь эта так же хорошо врезается в память читателя: «По словам моей кузины, Киры Воронец, Чухновский всегда даже во время гражданской войны, был очень воспитанным и застенчивым человеком, хотя был отважный лётчик. Разговаривал он мало, но охотно садился за рояль и подолгу играл своих любимых, Шопена и Грига». Финалит Помарнацкий всегда великолепно, сказывается выучка литературных 20-х годов, знавших толк в эффектных концовках: «Борис Чухновский уцелел в тридцатые годы. Он жив (новелла написана в 1974 – Н. Е.), в Москве, полковник в отставке, одинок. Живёт он в семье одного из своих товарищей по былым полётам в Арктике, помогает немного по хозяйству, консультирует в одном из НИИ, летом играет в теннис. Он пишет, не торопясь, воспоминания о виденном и пережитом, но вряд ли эти воспоминания увидят свет, так как эксплуатировать свою былую славу он не умеет и пишет не так, как это следует делать, если хочешь снискать одобрение нашего издательского и литературного начальства». Воспоминания Чухновского (если они были написаны) до сих пор не опубликованы. Такую замечательную книжку я прочитал с большим опозданием и настоятельно рекомендую и вам её прочитать. До следующего обзора. Продолжение впредь.


Помарнацкий А.В. Биографическая проза. Семейные хроники. Эссе / А.В.Помарнацкий ; [авт.-сост.: М.С. Глинка]. - [СПб.] : АРС, 2011. - 438 c. : ил., факс., портр. - Имен. указ.: с. 430-437.
Доступно в РНБ: 2012-7/421; У Щ10/П-550п

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018