004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
18 | 07 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 11.

«Когда человек умирает, изменяются его портреты…», – для больших людей это немного обидно. А может и не обидно, потому что большие люди и без того знают себе цену. Но, тем не менее, при жизни Александра Житинского никто не называл его классиком петербургской (ленинградской) литературы. А между тем таки-да: классик. У классика интересно всё. Сиё становится ясно, когда читаешь только что изданный сборник сценариев Житинского: «Филиал».

Сборник готовился ещё при жизни Александра Николаевича и потому предисловие писано ещё им. В предисловии Житинский честно пишет, что, вообще-то, сценарии он писал для денег. Исключительно для денег. То есть, это была в полном смысле слова «халтура». (Как известно, «халтура» – слово из профессионального обихода священников. «Парафиальные» доходы, те доходы, которые священник получает в своём приходе; «халтуриальные» – те, которые он получает на стороне…)

Сценарии не были основной профессией Житинского, он окормлял другую паству. НО есть три НО. Первое, инженер и спортсмен Александр Житинский, не умел халтурить. Он всё делал здорово, всё делал хорошо. Второе, Александр Житинский принадлежал к тому редкому типу русских писателей, что блестяще работают с сюжетом. Русская литература (в отличие от англо-саксонской и французской) сюжетно не сильна. Мастеров сюжета тут раз-два и обчёлся: Достоевский, Александр Грин, Катаев, Каверин, братья Стругацкие. (Я не про идейную сторону их произведений, а про литературно-техническую). К этому же славному отряду принадлежал и Александр Житинский.

Он умел интересно выдумывать и интересно излагать. Собственно, поэтому с такой охотой его приглашали в сценаристы. Другой замечательный петербургский прозаик, Валерий Попов, вспоминал, как сидели они с Житинским в буфете «Ленфильма» за коньячком с бутербродами. Было время (говорил всё тот же Валерий Попов), когда в Ленинграде хороших кафе было с гулькин нос, а на «Ленфильме» был отличный буфет. Нужна была только проходка. А проходка у них была. Сейчас всё ровно наоборот: вокруг «Ленфильма» полно кафе и ресторанов, а на самой студии буфета нет.

Словом, сидят Житинский и Попов в буфете «Ленфильма», а к ним подходит великий (без преувеличения) сценарист Юрий Клепиков с шутейными, но не бессмысленными словами: «Писатели? А ну брысь отсюда! Вы нам не нужны. Вы не умеете…» Писатели тоже шутейно приподнимаются, дескать, уходим, уходим, не будем вытаптывать чужое поле. Клепиков останавливает писателей: «Стоп. Житинский? Житинский пусть останется. Житинский умеет…» Именно, именно, Житинский умел строить сюжет, что для кино важнее важного. Поэтому, кстати, человек, пытающийся рассказать, как и чем хороши сценарии Житинского, попадает в сложное положение. Без пересказа сюжета не обойтись. А если их пересказывать, то ты становишься спойлером, убиваешь, если не половину, то четверть удовольствия от будущего чтения будущего читателя.

Третье, как раз потому, что сценарии были работой на стороне, они гораздо схематичнее беллетристических произведений Житинского. По таковой причине сквозь эту схему ярче просвечивают все страхи, надежды, любови и ненависти того социального слоя, к которому принадлежал Александр Житинский, чьим выразителем и представителем в литературе он стал. Это – советская служилая техническая интеллигенция. Становой хребет советской, да и антисоветской культуры. Это они, за мизерную зарплату ковавшие оборонный щит государства, читали самиздат и то лучшее, что печаталось в советских «толстых» журналах, слушали Галича и Высоцкого, приглашали в свои клубы молодого Бориса Гребенщикова, ходили на выставки полуофициальных и неофициальных художников.

В сценариях Житинского (повторюсь) образно и убедительно высвечены все страхи-надежды-ненависти-любови-симпатии-антипатии советской технической служилой интеллигенции. Бескорыстная любовь к искусству («Импровизация»), весёлое презрение к советскому бардаку («Филиал»), надежда на то, что придёт хороший, совестливый, профессиональный руководитель, и всё заработает, ведь мы же нормальные, хорошие люди – всё у нас получится («Время летать»), ненависть к тайной полиции и государственным лжи и насилию, стремление к свободе во всех её проявлениях («Не уезжай ты, мой голубчик!», «Agnus Dei»), идеализация российского дореволюционного прошлого («Барышня-Крестьянка»), странная и закономерная для технарей вера в мистическое, ужас перед хрупкостью счастья и уюта («Песнь торжествующей любви»).

Среди всех сценариев – три почти шедевра. Это – «Не уезжай ты, мой голубчик!», написанный по мотивам собственного рассказа Житинского «Элегия Массне». Уже поминаемый мной Валерий Попов рассказывал, что, когда Житинский прочёл ему только что написанный рассказ «Элегия Массне», здоровенный, похожий на молодого, ещё не спившегося и не обрюзгшего Жерара Депардье, Попов расплакался. Да, я тоже в финале сценария захлюпал носом, сдерживая скупую, мужскую слезу. Чем ещё отличался Александр Житинский, так это мужественной, мужской сентиментальностью. Очень жалко, что по этому сценарию так и не был поставлен фильм.

Второй, отличный сценарий «Песнь торжествующей любви», своеобразная экранизация мистического одноимённого рассказа позднего Тургенева. Честно говоря, мне не очень нравятся мистические рассказы Тургенева, за исключением разве что «Собаки» и «Рассказа отца Алексея». Посему мне кажется, да простят мне тургеневоведы, что сценарий Житинского лучше. У Тургенева – декадентщина, ренессансная Италия, двое друзей, влюблённых в одну женщину. Женщина выбирает одного, другой уезжает неведомо куда, через несколько лет возвращается, напитанный восточной тайной мудростью и музыкальным искусством.

Возвращается и влюбляет свою избранницу не в себя, но … в свою музыку. Когда он вновь покидает семейную пару, выясняется, что женщина как сядет за музыкальный инструмент, так сходу принимается играть сочинение отринутого ей гения. Человеку, знающему биографию Тургенева, рассказ интересен, как отражение высоких отношений русского писателя с великой испано-французской певицей Полиной Виардо и её мужем, Луи. Кстати, на пару с Луи Тургенев перевёл на французский язык «Евгения Онегина».

Но для человека, который всех этих «Я другому отдана и буду век ему верна» по-французски не знает, рассказ не интересен. У Гофмана и Эдгара По получалось лучше. Иное дело сценарий Житинского. Во-первых, действие происходит в России начала ХХ века, что даёт возможность изобразить главный конфликт, главную проблему России – глубокую архаику, отсталость в сочетании с вполне себе современной технической цивилизацией. Начинается сценарий с того, что Валерия (предмет соперничества двух мужчин) выходит из дворца, садится в автомобиль и гонит по городу, вслед автомобилю плюётся юродивый: «Адовы керосинки»… Во-вторых, отвергнутый Валерией претендент никакой не гениальный музыкант, а злобный, мстительный колдун и провокатор. Он уезжает, оставляя после себя не великую музыку и влюблённую в эту музыку женщину, а разрушенную счастливую семью, вообще, разрушённую, взорванную жизнь. Ну, вот я пересказал сюжет и тоже разрушил эффект от будущего знакомства с этим сценарием. Больше не буду. Да, и по этому сценарию не поставили фильма. Жаль, очень жаль.

А вот по третьему великолепному сценарию Житинского «Agnus Dei» («Агнец Божий») фильм был почти что поставлен. Это – последний фильм Семёна Арановича. Аранович умер во время съёмок этого фильма. Материал, слава Богу, остался благодаря кинокритику и кинорежиссёру Олегу Ковалову. Материал, надо думать, изумительный. Звёздный состав: циничного журналюгу, с наслаждением ложащегося под власть, играл Александр Калягин, бесчеловечного энкавэдэшника – Олег Басилашвили, полковника войсковой разведки – Олег Янковский. История спасения последнего, недоснятого фильма Семёна Арановича по сценарию Житинского должна быть рассказана.

Дело в том, что на «Ленфильме» проходила очередная кампания по оптимизации бюджетных средств. Все мы знаем, что такое оптимизация бюджетных средств по-российски: расфигачить всё к такой-то матери и взять под козырёк: «Всё сгорело, мессир!» – «А вы вернулись?» – «А мы вернулись, мессир!» Под эту славную оптимизацию на «Ленфильме» уничтожили старую монтировочную. На помойку вышвырнули, не глядя, все плёнки, которые там хранились. Среди них были и коробки с «Agnus Dei». Один кинокритик пошёл на эту помойку и вытащил означенные коробки.

История, которая объясняет, почему во всём думающем мире к нашей стране относятся с двойственным, амбивалентным чувством – с одной стороны, горячая любовь и чуть удивлённое уважение, с другой стороны – брезгливое презрение. Потому что никакому европейскому кинокритику и кинорежиссёру в голову не придёт лезть в помойку за недоснятым фильмом, да хоть Жоржа-Анри Клузо, но с другой стороны никакому европейскому киноадминистратору в голову не придёт вышвыривать на помойку недоснятый фильм, да хоть Ле Шаннуа.

В      ообще-то, и «Agnus Dei» про то же. Обещал не пересказывать сюжет, поэтому обрисую пафос этого сценария, как я его понял. Подвиг остаётся подвигом, даже если он вырос из мерзкой, бесчеловечной провокации. Люди, совершившие этот подвиг, достойны поклонения. Они – агнцы Божьи. А вот провокаторы, жандармская мразь, подготовившие постановочку – слуги сатаны и гореть им в огне. Аминь. Самое интересное в истории этого сценария то, что Житинский его не любил. Аранович и Юрий Клепиков еле уговорили его написать … ЭТО. Почему не любил, точно не знаю. Но могу согласиться с предположением Олега Ковалова. Потому что Житинский был добрый и сентиментальный, а в этом сценарии он дал выплеснуться своей ярости. Для доброго человека это не приятно.

Борис Друян. Неостывшая память: Воспоминания

 

Другая книга, которую я осмелюсь вам порекомендовать, связана с книгой Житинского. Потому что это книга воспоминаний ленинградского редактора, Бориса Друяна, много лет проработавшего в Лениздате, а потом в журнале «Нева». Хорошие, порядочные редакторы как раз и были теми людьми, благодаря кому в жёстко процензурованное пространство советской литературы, просачивалось что-то хорошее. Они стояли между Горлитом (цензурой) и писателями. И все шишки валились на них. Сверху (и это были опасные шишки) – из Горлита, снизу (и это были обидные шишки) – от писателей. Поэтому я сначала заглянул во вторую часть воспоминаний «Люди и книги», посвящённую редакторской деятельности. Попал на совершенно уморительную главу «Особая папка» о поэтических графоманах. Поэтические графоманы – особый отряд. Недаром им посвятил целую статью «Ниже нуля» Владислав Ходасевич. Иной раз они такое напишут, гению невпотяг (как сказал бы Солженицын).

Например, стихотворение, посвящённое Александру Сергеевичу Пушкину: «Писал, боролся и любил. / Скитался по родному краю. / Потом Дантес меня убил. / Теперь лежу и отдыхаю». Хармс курит. Или вот это: «Петербургские гордые шпили, / Вас мои кривичи возводили, / Возводили, над бездной вися, / А меня в хромосомах тряся…» Я настолько испорчен, что моментально понял, какую последнюю строчку хотел написать неведомый мне поэт. Не выдам, не просите. А вот это четверостишие Друяну пришлось опубликовать, потому что его создатель был членом Союза писателей и дошёл до обкома, протестуя против редакторского произвола. Господи, до чего же невинные люди были в обкоме! Попалось бы это четверостишие на глаза депутату Милонову, слушайте, слушайте: «Наверно, тут бессильно слово, / Но память и свежа, и горяча. / И обнимает Ленин Шелгунова, / И Шелгунов целует Ильича». Гениально.

Отсмеявшись, я принялся читать другие главы. Про то, как Михаил Дудин пробил в печать первый сборник замечательной поэтессы Татьяны Галушко. Знаете, когда Бродский говорил, что хотел бы остаться в истории литературы хотя бы одной строчкой, как Архилох: «Пью, опираясь на копьё», он, по-моему, не Архилоха вспоминал, а свою ленинградскую приятельницу, Татьяну Галушко. Одна её строчка точно останется в литературе: «Из Гёте, как из гетто говорят обугленные губы Пастернака». Или про то, как он, Друян, в течение семи лет пробивал в печать том «агатовый» Анны Ахматовой. Или про то, как он, Друян, чуть не вылетел турманом со своего поста за то, что издал «идейно порочный сборник» поэта Горбовского «Тишина».

И, конечно, цитаты из стихов. Впервые я увидел напечатанную песню Виктора Сосноры: «Летел Литейный в сторону вокзала. / Я шёл без шляпы и без башмаков…» С этой песней у меня произошёл замечательный случай. Я недавно пропагандировал книгу Друяна на радиостанции «Зенит», процитировал: «Шатаясь, как устои государства…», интеллигентный ведущий заулыбался и продолжил: ««Я выхожу один из кабака…», мне эту песню мама вместо колыбельной пела…» Фольклор городской интеллигенции, что вы хотите: «Она была труслива, как лягушка, / И холодна, как в стужу, винегрет, / Она хотела для постели мужа, / А днём меня хотела для бесед».

А какое стихотворение Лидии Гладкой, посвящённое венгерскому восстанию 1956 года опубликовал в своей книге Друян! За это стихотворение весь сборник студентов участников ЛИТО Горного института был сожжён в котельной: «Там красная кровь – на чёрный асфальт, / Там русское «Стой!» – как немецкое «Halt!» / «Каховку» поют на чужом языке, / И наш умирает на нашем штыке». С большим удивлением я узнал, что критик и историк, нынешний со-редактор журнала «Звезда», Яков Гордин по возвращении из армии с севера писал киплингианские замечательные стихи: «Лишь в выигрыш веря, а так ни во что, / Один другого угарней, / При свете огарка рубились в очко / Четыре обугленных парня (…) / Память моя, ты прямее багра! / Я тоже из тех, кто играет. / Нас всех на заре поджидает игра, / Но масть у меня другая».

А потом я принялся читать первую часть воспоминаний «Всё это было», посвящённую жене автора, Дине. Это очень хорошая советская проза. Для меня в этом обозначении «хорошая советская проза» нет ничего уничижительного. На этой прозе воспитывались хорошие люди. При всей своей нравоучительности плохому она не учила. Пафос её мог вызывать насмешки у таких холодных и умных людей, как Владимир Набоков, но это достойный пафос. Это пафос братства. Помните лозунг великой французской революции: «Свобода. Равенство. Братство»? Это очень мудрый лозунг, потому что одна свобода – это тирания сильных над слабыми. Одно равенство – тирания слабых над сильными. А чтобы не было этих тираний нужно … братство. Оно не позволит сильным обижать слабых, а слабым обижать сильных.

Житейски этот пафос формулируется так: жизнь тяжела, опасна, порой невыносима, но в ней всегда встречаются добрые, бескорыстные, порядочные люди, которые тебе помогут, не позволят тебе погибнуть. Если ты чего-то достиг, то не только благодаря себе, но и благодаря этим людям. Об этом и написана первая часть воспоминаний Друяна. Отец его погиб на фронте. Мать умерла в эвакуации. Воспитывался он (если это можно назвать воспитанием) злобной и несправедливой тёткой и её жестоким и пьющим любовником. Погиб бы, опустился бы на дно, если бы … не добрые люди, которые ему встречались. Адмирал Остапенко, опекавший ленинградских беспризорников и полу-беспризорников, благодаря ему, Друян попал в школу юнг и получил первую свою профессию. Учительница литературы в вечерней школе, которая, когда матрос Друян стал пропускать занятия, пришла к нему на корабль, попила с ним чаю в каюте и уговорила продолжать учиться. Милиционер… Историю про милиционера не могу не пересказать.

Послевоенная ленинградская ярмарка. (Её проведение тоже стала лыком в строку обвинения ленинградской партийной верхушке во время последнего сталинского удара по своим кадрам. В ярмарке учуяли дух давно разгромленного бухаринского «правого уклона»). По ярмарке бродит голодный пацанёнок (будущий редактор Лениздата, Борис Друян), ворует семечки. Продавщица ловит пацанёнка и сдаёт милиционеру. Милиционер, дядька с орденом, ведёт правонарушителя в отделение. По пути объясняет тому, как тяжело живётся продавщице, а он у неё семечки ворует. Потом спрашивает: «А ты как живёшь?» Боря Друян рассказывает, как он живёт. Спокойно, без слезы, только факты. Милиционер останавливается у булочной, говорит: «Так, постой здесь. Не уходи…» Входит в булочную. Боря Друян стоит и ждёт. Милиционер возвращается с сайкой, протягивает правонарушителю: «Возьми. Иди домой. И как бы тебе плохо не было, не воруй. Никогда не воруй…»

Ромен Гари. Большая барахолка

 

После этой книги хорошо прочесть впервые переведённый на русский язык первый роман сына русской эмигрантки, ставшего французским военным летчиком, дипломатом и писателем, Ромена Гари: «Большая барахолка». Во-первых, потому, что влияние одной очень хорошей советской книги на «Большую барахолку» совершенно очевидно. «Судьба барабанщика» Аркадия Гайдара. Во-вторых, потому что это та же история, что и у Бориса Друяна: послевоенный разор, только французский, и в этом разоре оказывается беспризорный мальчик, отец и мать были в Сопротивлении и погибли. Только на пути мальчика оказываются не добрые, бескорыстные люди, а один из королей парижского «чёрного рынка», бывший агент гестапо. Ромен Гари – тоже сюжетный мастер, как и Житинский, посему, что же я вам буду «спойлерствовать»? Впрочем, если я вам назвал «Судьбу барабанщика», вы уже догадались, чем кончились приключения бывшего агента гестапо и сына партизана. Есть в этой книге ещё одна важная тема, помимо гайдаровской веры в то, что человек, как бы худо ему ни было, выберется на верную дорогу. Это тема человеческой слабости. Скажем так, если ты чувствуешь, что ты слаб, что тебе не устоять против бесчеловечной, ломящей всё на своём пути силы, не лезь. Лучше постой в сторонке, не в том дело, что сам погибнешь (хотя, в конце концов, погибнешь), других погубишь и душу свою погубишь, что тоже … неприятно.

Житинский А. Филиал. Истории для кино. – СПб, «Союз писателей Санкт-Петербурга» / «Геликон Плюс», 2013. – 384 с. Доступно в РНБ: 2014-3/3797.

Друян Б. Неостывшая память: Воспоминания. – СПб, «Геликон Плюс», 2013. – 320 с. Доступно в РНБ: 2013-3/35692.

Гари, Ромен. Большая барахолка: роман. Пер. с фр. Н. Мавлевич. – М., АСТ, 2013. – 416 с.

Доступно в РНБ: Русский книжный фонд (2013-3/31148)

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018