004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 07 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 15.

Я как увидел два этих тома в магазине «Порядок слов», так сразу и схватил. Не глядя на цену, сразу. Мягко говоря, не чужой для нас, ленинградских (петербургских) интеллигентов, человек. Эней русской поэзии, если можно так выразиться. Ведь именно так, как к Энею, обращается к нему великая петербургская (и ленинградская) поэтесса. Себя она, не без основания, числит в Дидонах. Человек, заслуживший огромный любовный цикл от этой поэтессы «Шиповник цветёт». Человек, к которому обращены её строчки: «Мы такое с тобой заслужим, что смутится ХХ век». И продаются два его тома прямо напротив Фонтанного дома. Вот Фонтанка, на том берегу Фонтанный дом, где Анна Ахматова встречалась с Исайей Берлином, а простоватый (право же очень простоватый) сын Черчилля, Рандольф, стоял в тёмном ночном, послевоенном, ленинградском дворе и орал на весь двор: «Исайя! Исайя!»; а вот Фонтанный дом и два тома «Истории свободы» сэра Исайи Берлина. Вернулся в наш город. И почти в то же самое место вернулся, просто на другой берег речки поместился. Как не купить? Как не купить книги того, кому посвящено, одно из лучших эссе Иосифа Бродского: «Исайя Берлин в восемьдесят лет»? Как не прочесть статьи того, о ком едва ли не самый умный русский поэт ХХ столетия писал: «Нет, не философ, не литературный критик, не социальный утопист, но автономный ум под давлением внешней тяжести, чьё воздействие удлиняет перспективу этой жизни до тех пор, пока ум ещё шлёт в ответ свои сигналы»? Как не прочесть рассуждения о России и Европе того, из-за кого (по не безосновательному мнению Анны Ахматовой) разразилась «холодная война?

Я, кстати, довольно долго с доброй иронией относился к выкладкам Анны Ахматовой под общей рубрикой «Я и мировая история». Схема получилась на первый взгляд забавная. Сталин рассердился на то, что английский дипломат, Исайя Берлин, и сын Черчилля, Рандольф, не стали домогаться встречи с ним, победителем, а встретились со мной. Сталин (поскольку Рандольф и Исайя находились вне пределов его досягаемости) отыгрался на мне, пристегнув для пущего эффекта ещё и Зощенко. Европейские интеллектуалы обалдели от такого хамства, принялись ругать репрессивное правительство СССР. Сталин обиделся ещё пуще и взял курс на ксенофобскую, антизападную пропаганду, ну и завертелось.

Поначалу я посмеивался над этой схемой. Но теперь, по приобретению мной некоторого житейского, а равно и исторического опыта, я стал лучше понимать Иосифа Виссарионовича. Думаю, что очень большая доля истины в рассуждениях Анны Ахматовой была. Сталин был мелочный, мнительный и мстительный, злопамятный человек. Ему и в голову не могло прийти, что Исайе Берлину, родившемуся в Риге, читавшему и Толстого, и Пастернака, и Ахматову, просто, было интересно поговорить с великой поэтессой о Шекспире и Вергилии. Он воспринял его визит, как сознательное, личное оскорбление. Как же так? Английский дипломат, чьими отчётами зачитывался Черчилль (об этом Сталин знал, МИД и разведка Великобритании была забита нашими шпионами под завязку), не добивается встречи с ним, с победителем (а он ещё подумает: принимать или не принимать), а прётся к какой-то … полу-монахине, полу … стыдно сказать, что, мало того, что прётся, ещё и сына Черчилля с собой волочит… А эта полу… стыдно сказать, что … вместо того, чтобы вежливо отмотаться от визита, сидит с англичанами целую ночь и … разговаривает.

Ну, дрянь, ну, она испортила мне победу, так я ей испорчу жизнь. И испортил. Для западных интеллектуалов, к которым прислушивались западные политики, ахматовско-зощенковская история была шоком, большим, чем 37-й год. В конце концов, там революционеры разбирались с революционерами. Но здесь? На весь мир явлено: огромное государство наваливается на двух … писателей. На Западе не принято бить слабых. На Востоке – принято. Поэтому Сталин опять не понял, с чего это ТАМ так заволновались, и обиделся ещё больше. Очень похоже на правду. Поэты, вообще, лучше, чем кто-либо понимают тиранов. Ахматова правильно всё поняла.

Но, повторюсь, прочесть эссе человека, вокруг которого всё завертелось, очень хотелось. Я купил два эти тома и начал читать. Впечатление? Удивительное. Сейчас объясню. Начну по привычке издали. С Бродского и его беседы с Соломоном Волковым. Волков, конечно, спросил поэта и про Ахматову и про Берлина. В конце концов, поэт встречался и с той, и с другим. Бродский среди прочего рассказал, как Анна Ахматова, пожав плечами, заметила: «Исайя любит Герцена…». Пожатие плеч Ахматовой Бродским было понято так: «Во второй половине ХХ века любить того, кому экстремист и безответственный авантюрист, ввергший свою страну в гражданскую войну, посвящал статьи? Странные они всё-таки – западные интеллектуалы». И правильно понято.

Так вот сэр Исайя Берлин не просто любит Герцена, он – один из немногих старательных и прилежных учеников Александра Ивановича Герцена. Во всяком случае, понимание истории России и трагедии России у него – герценовское. В этом смысле он очень похож на замечательного русского мыслителя, философа и теолога, Георгия Федотова. Поэтому статьи Берлина по общим вопросам: будь то «Рождение русской интеллигенции» или «Обязательства художника перед обществом» или «Русское народничество» читать, конечно, интересно, но ничего концептуально нового для себя человек, прочитавший Герцена или Федотова, не найдёт. Но зато статьи Берлина по вопросам, если можно так выразиться, частным, не только интересны, но и плодотворны в концептуальном отношении.

Человек, читатель, видит другую сторону привычного явления. Исайя Берлин для такой аккомодации зрения куда как хорош. Взгляд на культуру извне – открывает в ней новые грани. Но если взгляд извне и изнутри (а такое случается), то к новым граням культуры прибавляется безошибочность их обнаружения. Родившийся и выросший в Риге, на окраине Российской империи, учившийся в европейских университетах, Исайя Берлин, как раз и может посмотреть на русскую культуру извне и изнутри. Для него Толстой такой же родной, свой автор, как и Диккенс.

Может, поэтому лучшая статья Исайи Берлина «Ёж и лиса. О философии истории Льва Толстого». А может, мне эта статья так понравилась потому, что и сам я, когда читал «Войну и мир», был ударен не князем Андреем на поле Аустерлица, не Пьером Безуховым на Бородинском поле, не Долоховым в партизанском отряде, не Наташей Ростовой на подоконнике барского дома, не зазеленевшим дубом и не бунтом богучарских мужиков, подавленным ударом в ухо главаря, но … сценами бегства из Москвы генерал-губернатора Растопчина и эпилогом Толстого, наполненными рассуждениями об истории.

Я и сейчас считаю эти страницы самыми сильными в романе и глубоко связанными, причём не иллюстративно, а, именно что, глубоко идейно и художественно. В самом деле, один из смыслообразующих стержней философии истории Толстого: великие люди, все эти цари и полководцы, «весь бронзово-гранитный сброд», вовсе не определяют течение истории. Они – наглые и самоуверенные бараны, которые ведут стадо не к своим целям, а к неведомому им и (чаще всего) страшному для них и их стаду результату. Наполеон идёт к всеевропейскому господству, а приходит к реставрации монархии во Франции и собственной ссылке на африканский остров; Гитлер идёт к всемирному третьему рейху, а приходит к оккупации Германии её врагами и собственной гибели; Бисмарк создаёт германскую империю, а в результате получает отставку и вползание Германии в первую мировую. (Бисмарк тут исключение. Он прочитал «Войну и мир». Его афоризм насчёт того, что: «Я посадил Германию в седло, теперь ей придётся скакать» – согласитесь – звучит нерадостно. А его рассуждение про то, что политик должен знать: он не более чем муравей, и то, что он делает не более чем, муравьиная куча, в любой момент копыто коня разрушит всю его крепкую, хитроумную постройку, вообще, кажется, рассуждением из толстовского эпилога к «Войне и миру»).

Так вот, нигде ненависть и презрение к «великим людям», к вождям масс не прорывается у Толстого так художественно убедительно, как в сценах бегства демагога и популиста Растопчина из Москвы. Нигде не становится так очевидно, что он, Растопчин, бессилен перед уголовниками, которых он выпустил из московских тюрем, бессилен перед той стихией разрушения, которую он развязал. Он даже перед сумасшедшими, которых он тоже выпустил (французов встречать) – бессилен. Жуткий эпизод, когда к коляске Растопчина подбегает псих и орёт генерал-губернатору: «Трижды меня распинали, и трижды я воскресал», и генерал-губернатор пугается.

Я уж не говорю про сцену убийства Верещагина. Абсолютный шедевр толстовской прозы. Толпа орёт генерал-губернатору: «Измена! Почему город сдаём!» Генерал-губернатор, перетрусивший до последней степени, соображает, что можно сделать, тоже орёт: «Я покажу вам изменника!» и отдаёт толпе на растерзание купеческого сына Верещагина, единственная вина которого состоит в том, что он (зная французский язык) прочёл в французской газете (в тогдашней Москве их было легко достать) «Обращение Наполеона к князьям Рейнского союза», перевёл его и дал кому-то почитать. Интересно же.

Эту сцену (повторюсь) Толстой делает так, что, раз прочитав, не забудешь. Стоит парень в лисьем тулупчике, а на него надвигается толпа с дрекольем. Толпе плевать, что сделал этот парень. Толпе сказали «фас», и она сейчас будет рвать в клочья человека. А тот, кто сказал «фас», сломя голову, мчится прочь: как бы и ему не перепало. Картинка – на века. Один против всех. И этот один сейчас погибнет. И чтобы он там не сделал, чтобы он там не перевёл – его жалко, а вот эту толпу – нисколько не жалко. Впрочем, а жалеть-то её за что? И это тоже история по Толстому – надвигающаяся на одного человека огромная, безжалостная, бесчеловечная сила. Сомнёт и не заметит.

Но и эпилог – мягко говоря – запомнился. Я никогда не понимал людей, которые говорили и писали, что Толстой – великий художник, но мыслитель он, конечно, швах… Мне всегда казалось и кажется до сих пор, что Толстой очень сильный мыслитель. Эпилог «Войны и мира» сиё доказывает. Сама мысль Толстого о том, что история так и будет казаться хаосом разнонаправленных воль и стремлений, пока не будет найден её интеграл, бесконечно-малая её единица, казалась и кажется мне абсолютно справедливой.

Вот и Исайе Берлину так же кажется. И то, как он исследует источники толстовского историцизма (или анти-историцизма), на редкость увлекательно и познавательно. Становится видно, из каких разных, порой взаимоисключающих источников вырастало мировоззрение Толстого. Он брал отовсюду, читал всё и думал надо всём, что прочитал. Внимательно читал Прудона, одного из основателей анархизма, следы этого чтения сохранились в названии романа. В 1861 году Толстой встречался с Прудоном в Париже. Беседовал, спорил. В том же году Прудон напечатал одну из самых своих известных книг «La guerre et la paix». Да, конечно, «Война и мир».

Читал предтечу фашизма, Жозефа де Местра, сардинского посла в России, врага французской революции и Просвещения, одного из самых умных реакционеров мира, одного из тех, кто сильнее всех почувствовал неотвратимость и необратимость хода истории. Это ему принадлежит острота насчёт того, что отыграть французскую революцию назад, всё равно, что осушать Женевское озеро, загнав его воды в винный погребок. Исайя Берлин показывает просто текстуальные совпадения рассуждений де Местра и Толстого об истории и, в особенности, о военной истории.

Но самое интересное в эссе Исайи Берлина о Толстом - это центральная метафора, то, с чего Берлин начинает своё эссе. Кстати, это тоже знак ученичества у Герцена. В текст по общественно-политическим или даже филологическим проблемам вводить поэтическую метафору, художественный образ: «Среди фрагментов греческого поэта Архилоха есть строка, которая гласит: «Лис знает много секретов, а ёж один, но самый главный». (…) Если воспринимать эту фразу фигуративно, в неё можно вложить смысл, который сделает явственным одно из глубочайших различий между писателями, мыслителями, а то и вообще людьми – между теми, кто всё и вся соотносит с некоей ключевой точкой зрения, с одной более или менее последовательной и ясно выраженной системой (…) – и теми, кто способен одновременно заниматься многими предметами, зачастую не имеющими друг к другу никакого касательства, а то и вовсе противоположными, связанными между собой разве что de facto, в силу сугубо ситуативных психологических или физиологических причин, и не имеющими отношения к единым нравственным или эстетическим принципам».

То есть, лисы – аналитики, а ежи, если можно так выразиться, синтезаторы. Как вы догадываетесь, Исайя Берлин полагает, что Лев Толстой по природе своей был лисом, знавшим множество секретов, умевшим анализировать явления так, как никто ни до, ни после него не умел, но лисом, который хотел стать ежом и узнать один-единственный, но главный секрет. Потому-то он и ринулся в философию истории, узнавать её главный секрет. Секрет не узнал, но по пути раскрыл массу самых разных секретов. Метафора очень плодотворная. Я бы рискнул продолжить её и предположить, что великий современник Толстого – Достоевский – был, как раз-таки, по природе своей ежом, которому очень хотелось стать лисом.

К сожалению, Исайя вовсе не смотрит в сторону Достоевского. Это объяснимо. Объяснимо не только тем, что Исайя Берлин – убеждённый либерал, а Достоевский в пору своего взлёта – консерватор, чтобы не сказать, реакционер. Нет, здесь причина поглубже. Де Местр ведь Берлина так не отшатывает. Штука, по-моему, в том, что не было в русской литературе более близких и более далёких писателей, чем Достоевский и Герцен. По крайней мере, оба они совершенно верно понимали и предчувствовали, что такое будет грядущая русская революция. Оба они в ответ на утверждение Маркса: «Террор этих полуазиатских крепостных будет ужасен, но зато на место ложной цивилизации, внедрённой Петром, в России воцарится общечеловеческая цивилизация», только головой бы покачали: «Ох, Карл Генрих, да тут такое … воцарится, полетят клочки по всем мировым заколоучкам…». Вот эта близость-далёкость двух писателей и мыслителей и отшатывала Исайю Берлина от одного из них. А жаль.

Поговорим о беллетристике. Передо мной книжка Майи Чумак. Сборник повестей и рассказов под общим заглавием «Памяти Кабира». Сборник снабжён предисловием Михаила Кураева, одного из лучших современных прозаиков, что уже само по себе служит достаточной рекомендацией. Но тут дело не в рекомендации. Тут дело в судьбе, в отражении судьбы. Майя Чумак была одним из лучших редакторов в студии документальных и научно-популярных фильмов на «Ленфильме». Потом студия развалилась. Майя Чумак уехала в Москву, жила на пенсию, весьма скромную, умерла в жуткую московскую жару от сердечного приступа.

Писала всю жизнь. Сюжетную, психологическую прозу. Писала для себя. Друзья, которым она иногда осмеливалась показывать свои опыты, советовали попытаться их напечатать. Она не следовала их советам. Был у неё какой-то психологический парадокс, столь свойственный её героям. Не писать она не могла, а печатать не решалась, ибо, обладая вкусом настоящего ленинградского (петербургского) редактора, чувствовала: не дотягивает. Отдавать же то, что из её души выстреливалось на бумагу, такому же как она редактору, боялась. Боялась услышать насмешливое: «Майя, ну, что это такое? «Даль позвала в дорогу»? Ты, с твоим вкусом? Ну что это, Майя? Крыжополь, прости Господи…»

После её смерти друзья напечатали вот этот сборник. Дотягивает или не дотягивает Майя Чумак не мне решать. Кураев верно написал в своём предисловии: типичная, очень яркая женская проза. Я бы ещё добавил: это – стихи, прикинувшиеся сюжетной, психологической, женской прозой. Прямое лирическое высказывание. И как всякие стихи это – документ времени. Психологический документ времени. Фотография души советского интеллигента времён позднего застоя и ранней перестройки. В качестве этого документа проза Майи Чумак бесценна.

Несмотря на провалы вкуса, длинноты, красивости (неизбежные, когда человек пишет для себя) Майя Чумак так описала моё душевное состояние в поздний застой и раннюю перестройку, что мне захотелось поблагодарить эту умную, красивую (на фотографию посмотрите), печальную женщину. Вот я и благодарю, как умею. Ведь это же одна из функций искусства – коммуникация, напоминание о том, что ты не один такой. Вот ты живёшь и тебе плохо и печально, и тебе кажется, что тебе одному так, и вдруг ты обнаруживаешь: нет, есть товарищи по депрессии, и они чувствовали и чувствуют то же что и ты. И тебе уже не так одиноко. Тебя окликнули. Ты услышал собственное эхо, хотя ты и не звал никого. А тебе всё равно откликнулись.

Вкратце ощущение времён позднего застоя такое: ты закупорен. Тебе душно и страшно, хотя бояться нечего. Своими мыслями (если они есть) тебе поделиться не с кем. Разве что на кухне потрендеть. Но записать? Зачем? Не напечатают, а передать кому-то для ознакомления шаг к анти-государственной деятельности. Вон уже шапочного приятеля, участника семинара Бориса Стругацкого, Вячеслава Рыбакова, поволокли в контрразведку на предмет выяснения обстоятельства, что это он за повесть такую фантастическую написал и почему никто из участников этого семинара не обратил внимания на эту … антисоветчину? Только проверенные кадры из ветеранов писательской организации заволновались, а? Почему не напечатанную нигде повесть давал читать кому ни попадя, а?

Мда, было чем заняться нашей контрразведке. Но связываться с ней не хотелось. Да и не хочется. Так что сиди закупоренным. Ощущения перестройки значительно сложнее. То есть, тут тебе и надежда, и радость, и страх, потому что ты же знаешь, чем кончаются народные движения и социальные перевороты в России, а всё указывает на то, что этим и закончится… И вот все эти мои внутренние переживания Майя Чумак сфотографировала. Спасибо ей за это. И ещё какое – спасибо.

А интереснее всего читать мемуары. Особенно такие, как мемуары генерала Джона Генри Паттерсона «С иудеями в палестинской кампании». Во-первых, мы ничегошеньки про это не знаем. А хорошо бы знать про то, как в годы первой мировой войны на Ближнем Востоке сражалось два батальона русских, английских и американских евреев в составе английской армии против турок. Уже вся армия России – штык в землю, а тех офицеров, что зовут в атаку на немцев – на штыки, а в далёкой Палестине русские евреи честно исполняют союзнический долг. Воюют так, что английский генерал Паттерсон не нахвалится на этих бывших портных, музыкантов и журналистов.

Во-вторых, интересен сам Паттерсон. Всё ж таки вошёл в мировую англоязычную литературу в качестве персонажа. Честертон (правда, очень иронично) изобразил бравого генерала и охотника на львов в своём рассказе «Лицо на мишени». Хемингуэй довольно точно пересказал трагическую историю, случившуюся с Паттерсоном, его начальником и женой начальника на охоте в лучшем своём рассказе «Недолгое счастье Френсиса Макомбера». Если вы читали этот рассказ, то учтите: белый охотник Уилсон – это-таки Паттерсон. Если не читали, но прочтёте, тоже учтите.

В-третьих, Паттерсон сам писатель и профессиональный, и успешный. Его документальные книги: «Со львами-людоедами в Цаво» и «Схватка в Нуике» (на русский не переведены) были чрезвычайно популярны в его время. А если учесть, что все они были экранизированы спустя много лет после его смерти в Англии и Америке, то можно сказать, что и сейчас они пользуются известной популярностью. Тут нужно оговориться. Читать Паттерсона интересно, но писатель он плохой. Недаром о персонаже, прототипом которого послужил Паттерсон, Горн Фишер из рассказа «Лицо на мишени» насмешливо говорит: «Отличный стрелок, но ружьём книжку не напишешь».

Он ошибается. Если материал интересен, то ничего, что ружьём написано. Дойдёт. Паттерсон – очень хороший, очень умный, очень наблюдательный, в высшей степени порядочный и добрый человек, но писательского таланта у него – нет. Это не страшно для мемуариста. Истории, которые он рассказывает, настолько драматичны, что писательский талант особенно-то и не нужен. В принципе канву этих историй очень чётко изложил бывший сотрудник нашей библиотеки, Виктор Кельнер в предисловии к книге.

Постараюсь и я так же чётко изложить эту историю. Во время первой мировой войны у двух лидеров сионистского движения, химика Хаима Вейцмана и поэта, писателя, журналиста, Владимира (Зеева) Жаботинского родилась мысль: надо создать еврейский легион, который сражался бы на территории Палестины против турок в составе английской армии. Когда окончится война, а кончится она победой стран Антанты, в этом и Жаботинский, и Вейцман были уверены, можно заручиться поддержкой Англии по созданию еврейского государства на землях Палестины, где уже есть еврейские поселения, и их немало.

Сказано – сделано. Преодолевая сопротивление большей части сионистского руководства, предпочитавшего держать нейтралитет в «империалистической бойне», неприятие английского, главным образом, военного истэблишмента, Вейцман и Жаботинский создали два еврейских батальона. Командовать батальонами поручили Паттерсону. Вот он и описывает, каково приходилось батальонами в Палестине, как английское военное командование, настроенное антисемитски, посылало батальоны то в самое гиблое место, то в самое бросовое, как пыталось теми или иными способами продемонстрировать батальонам, что их бойцы в английской армии – люди второго сорта, и как воевали солдаты этого батальона.

Самые страшные страницы в книге – последние. Последняя глава «Иерусалимский погром». Паттерсон описывает, как то же английское, антисемитское командование уже после войны в 1920 году подзуживает арабских националистов на, мягко говоря, резкие действия, как на Пасху 1920 года английскими военными блокируется старый город в Иерусалиме, чтобы в город не вошли силы еврейской самообороны, созданные Жаботинским на основе двух еврейских батальонов, и как в течение трёх дней безнаказанные погромщики режут беззащитных, не вооружённых людей.

Режут абсолютно безнаказанно. Стоят кордоны военных, прорваться сквозь них отрядам еврейской самообороны, означает, пойти на конфликт, которого ждёт английская военная верхушка на Ближнем Востоке: видите, что творится? Экстремистская террористическая организация, которая палит по нашим солдатам, обеспечивающим порядок в Иерусалиме. Погромщики в Иерусалиме знают это и вовсю дают волю своим … разрушительным инстинктам. После погрома Жаботинского арестовывают … за разжигание межнациональной вражды. Освобождён он был довольно скоро, дело дошло до тогдашнего военного министра, Уинстона Черчилля, каковой и добился освобождения и оправдания Владимира (Зеева) Жаботинского.

Это только один (хотя и самый страшный) эпизод в книге. С другой стороны он-то и внушает трагическую надежду. В конечном счёте, погромщики проиграли. Погромщики (в конечном счёте) всегда проигрывают. Но для тех, кого они избивают и унижают, утешение малое, что, в конечном счёте, эта мразь уголовная проиграет. Ну, хоть какое-то утешение.            

Берлин И. История свободы. Россия. – М., Новое литературное обозрение, 2014. – 544 с. Доступно в РНБ: Универсальный читальный зал У Ю6/Б-492.

Чумак М. Памяти Кабира. Рассказы и диалоги. – СПб.: Союз писателей Санкт-Петербурга, ООО «Журнал «Звезда», 2013 – 352 с. Доступно в РНБ: 2014-3/8344.

Паттерсон Дж. Г. С иудеями в палестинской кампании. Пер. с англ. А. Глебовской; вступ. ст. и коммент. В. Кельнера. – СПб., Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2014. – 254 с.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018