004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
22 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 19.

 

Б. С. Каганович «Евгений Викторович Тарле. Историк и время». Вот эту книгу я советую вам прочесть настоятельно и от всей души. Начну с конца: в-третьих, в последней главе книги помещены отрывки из писем Евгения Тарле. Пусть меня проклянут все исследователи русской исторической науки ХХ века, но это лучшее, что написал академик Тарле. Перефразируем Пушкина: «Следовать за мыслью умного человека – занятие увлекательное», но если это не просто умный, но остроумный, весёлый, с нормальной долей цинизма и очень образованный человек, то занятие увлекательнейшее.

Становится жаль, что большую часть своей творческой жизни этот умный человек провёл в условиях абсолютно несвободного общества, где ему надо было думать не о том, как точнее и эффектнее сформулировать свои мысли, а как … выжить, как помочь попавшим в беду, как сделать так, чтобы его наука не была загублена или тупыми догматиками, или не такими тупыми (впрочем, тоже … не ума палата), но стопроцентно бессовестными циниками-карьеристами.

Зато в письмах к друзьям, главным образом, к другу филологу, литератору, переводчику, Евгению Ланну, автору замечательного жизнеописания Диккенса и блестящего исторического романа «Старая Англия», Тарле не держал душу за крылья и получались короткие точные эссе, сжатые в несколько предложений. Как жаль, что все письма Тарле не опубликованы! Понятно, что Борис Каганович выбрал алмазы, но не той природы эти алмазы, чтобы обретались они в прахе и пепле. Не откажу себе в удовольствии, процитирую.

О Герцене: «Упиваюсь Герценом (письмами). Не было никого талантливее его на всём земном шаре за всю его историю (как натура, как ослепительное сияние, глубина и пр.) – и никто не молол столько вздора об общине, о мужичке, о первозданном социализме, как именно он! Просто уши вянут! И та возня с тягучими, долгими, истеричными бабами. И первая Натали, и вторая Натали, и Мейзенбург… И этот ум, этот блеск, эта путаница четырёх языков в одной фразе…»

О статье Владимира Соловьёва про Достоевского: «Со стыдом признаюсь, что я прочёл статью Вл. Соловьёва о Достоевском. И чего можно было ожидать от этой великопостной, старой бабы в брюках? У него (Соловьёва) удочка для ловли карасей для постной вечери, а он опускает её в Атлантический океан и самодовольно хочет выловить со дна неведомых, таинственных чудищ, которые там обитают. Ни уха, ни рыла в Достоевском он не смыслит. Достоевский – Мефистофель, показывающий язык всей колокольной дребедени…». (Изумительно грамотно здесь назван океан: Атлантический. Почему не Тихий? Не Индийский? Потому что Атлантический омывает Европу и Америку, потому что Достоевский (как бы он громогласно ни клялся в своём «почвенничестве») – самый западный, самый европейский русский писатель).

О рассказе Достоевского «Бобок» (в письме к Михаилу Бахтину, которому Тарле помог во время защиты диссертации «Рабле и проблемы реализма», написал отзыв, и отзыв зачли, и диссертацию нереабилитированного сидельца тоже зачли … после отзыва Тарле): «Очень рад был узнать из Вашего письма, что Вы собираетесь со временем снова приняться за Фёдора Михайловича. Если будете работать не в хронологическом порядке – разберите «Бобок». Это – замечательнейшая мефистофельская вещь – и никто решительно её не касался…» Здесь самое интересное то, что «Бобок», напечатанный Достоевским в «Дневнике писателя», действительно, был обойдён вниманием филологов. И сам Бахтин, автор «Проблем поэтики Достоевского», поначалу не обратил на этот … газетный (потому что «Дневник писателя» – газета, разумеется) материал никакого внимания. А после совета Тарле обратил, разобрал, проанализировал, обозначил жанр «мениппея» – и с той поры «мениппея» эта, почти, как «карнавал», в каждой книге и про Бахтина, и про Достоевского … правит бал…

А письма к Евгению Ланну! Ланн сетует (1948 год): не напечатают его исторический роман «Америка покидает Англию» про американскую Войну за независимость – не ко двору, и получает ответ … ау … Б. Акунин! Песня, а не ответ: «Что же делать – если Франклин не ко двору, то и к шутам его. Возьмите Линкольна, дайте его, сравнив en regard (параллельно – Н. Е.) с нынешними Бутсами (Бутс – убийца Линкольна – Н. Е.). Введите какого-нибудь русского великодушного юношу добровольца в армии северян, в него влюбляется и перебегает от южан черноокая донна Чепухита (genre (вроде – Н. Е.) Андрия в юбке см. «Тараса Бульбу»). Словом: «Дядя Сэм, скажи-ка мне, отчего бьют негров пребольно в просвещённейшей стране Вашингтона и Линкольна?» etc., etc. Тут же благодарственная экспедиция Фокса, муж Чепухиты и она едут при Фоксе в Россию, сближаются с революционерами («Заатлантический брат! Бог его тоже ведь доллар?» – «Бог его доллар, добытый трудом, а не украденный доллар». – etc.) А потом Герцен – или же ещё раньше Герцен у Бьюкенен в Лондоне – в «Былом и думах». Книга Малкина – его диссертация – о русско-американских отношениях в 1860-1866 гг. – газеты – материала уйма. И побольше о подлостях Джефферсона Дэвиса, генерала Ли, Бутса, сукинсынстве шерстяных саквояжников при Джонсоне и Гранте etc., etc. Из Чепухиты можно сделать compote macedoine (компот-ассорти – Н. Е.) из Ибаррури, Кармен и Виардо-Гарсиа (встреча у Тургенева, поездка в Буживаль etc.) Согласитесь, mon cher, что «судьба меня вела другим путём», но при благоприятных обстоятельствах я мог бы возвыситься до Пьера Бобо! Минимум! Чепухиту в конце концов подстреливает из-за угла рабовладелец, и она умирает, шепча пророчества о светлом будущем обоих полушарий etc.»

Класс! Высший пилотаж! Я бы только добавил, что этот рабовладелец, бывший жених или брат, или отец Чепухиты, и стреляет он в неё со словами: «Так не доставайся же ты, никому!» или: «Ну, что, Чепухита, помогли тебе твои янки?» или «Я тебя, Чепухита, породил, я тебя и убью…» Что-то в этом роде. Заметьте, какова упоминательная, цитатная клавиатура у Евгения Тарле. Каганович, чтобы не пестрить страницу комментариями, отметил только наиважнейшие: цитату из поэмы Некрасова «Современники», ту самую, что начинается словами: «Я книгу взял, восстав от сна, и прочитал я в ней: «Бывали хуже времена, но не было подлей»». Но та цитата, что чуть переиначил Тарле тоже … не бей лежачего: «Наш идеал, – говорят, – заатлантический брат: бог его тоже ведь доллар!.. Правда, но разница в том: Бог его доллар – добытый трудом, а не украденный доллар…». И ещё Борис Каганович объяснил, кто такой «Пьер Бобо» – плодовитый русский романист конца XIX века Пётр Боборыкин. Когда он приносил свой очередной толстенный роман в «Отечественные записки», главред журнала, Салтыков-Щедрин, не отличавшийся добродушием и хорошими манерами, задавал сакраментальный вопрос: «Набоборыкал?»

Когда Ланн отказался от Чепухиты и русского добровольца в армии северян, Тарле продолжил резвиться дальше: «Я согласен, чтобы Вы не брали Чепухиту (a nice child, is it n’t?). Не моргнув глазом, sans sourciller je vous en offer un autre sujet. 1811-1814 годы. Байрон, речь в защиту рабочих в палате лордов. Слава – опала – ракалья-жена и нежная сестра и опять жена (Страдала ты, а я не был с тобою! Болела ты, а я бродил вдали!») – Италия, Греция, бестии инглешмены, отказ в Вестминстерской могиле etc. Николай I (наследником) и его известный разговор с Робертом Оуэном – воскресшая (после гибели на 1-й стр. настоящего письма моего к Вам) signora Чепухита – на сей раз в образе русской девушки в Миссолунги (приехала от Ипсиланти помогать греческим повстанцам – и, кстати, была при кончине Байрона) зовут Валя Дубинина etc., etc. Прорицание о будущем etc… (P. S. Валя Дубинина – уроженка Ижоры близ Петербурга: «Твоя чухоночка ей-ей, гречанок Байрона милей»)».

Опять-таки, я бы добавил, что Валя Дубинина самоотверженно ухаживает за Байроном, заражается от него и умирает, прорицая светлое будущее Греции и России, ну и Великобритании … до кучи… Думаю, что Ланн довольно резко ответил, мол, Вам смешки, а мне не до смеха, вообще, все европейские темы перекрыты. Никаких Байронов и Линкольнов. Аут. Но Тарле, видать, остановиться уже не мог. Бывают такие шутники, пока не выжмут всё из шутейной ситуации, не остановятся: «Ченслер путешественник у Ивана Грозного? (и Чепухита есть – боярышня Забава Путятишна: «Нет, не замай! Не покину Русь! Ещё вам 400 лет аглицким собакам куражиться! А потом как дадим вам под микитки!» etc.). Вообще, эпоха интересная».

Последняя фраза – потрясающая. Как будто интеллигентный человек шутил, дурачился, смешил … почтеннейшую публику, резко перестал, огляделся и устало, печально сказал: «А, вообще, эпоха интересная…» И рукой махнул, ну, что делать, если только и осталось, что про Забаву Путятишну и синьору Чепухиту писать. Кстати, хулиганские письма к Ланну для меня достаточное доказательство того, что история, рассказанная Михаилом Кураевым про Тарле и Эйзенштейна на своём юбилее в нашей библиотеке, не легенда. Юмор – тот. Узнаваем. Не подделаешь.

Дело в том, что Борис Каганович – читатель Публички, и я ему в тогдашней нашей курилке эту историю пересказал. Он не поверил. Он – настоящий историк. Прямое доказательство: документ. Нету? Значит, легенда… Или, говоря по-нынешнему – фейк. Мне-то кажется: правда. Дело в том, что Эйзенштейн звал Тарле быть консультантом на его фильме «Иван Грозный». (Косвенное доказательство этому есть в книге самого Бориса Кагановича. Цитата из воспоминаний верного друга Эйзенштейна, Блеймана: «В начале 30-х годов (описка или опечатка – речь идёт о начале 40-х – Б. К.) я по просьбе «Ленфильма» обратился к акад. Е. В. Тарле с просьбой консультировать исторический фильм. Возникло неожиданное препятствие – Евгений Викторович, как оказалось, в первый и последний раз видел кинокартины в 1913 году и они ему не понравились»).

Письмо своё Эйзенштейн подписал цветисто всеми заработанными титулами, и лауреат, и народный артист, и депутат, и чёрта в ступе… Тарле (по устному рассказу Михаила Кураева) ответил вежливым отказом и подписался: «Тарле, ворошиловский стрелок». Похоже на правду. Повторюсь, язвительный юморок не подделаешь. Это всё было только «в-третьих». Есть и во-вторых… Эту книгу читаешь, как роман. И эпиграф над этой книгой видится, такой, какой всем содержанием опровергается, тютчевская шикарная пошлость: «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые! Его призвали всеблагие, как собеседника на пир! Он их высоких зрелищ зритель, он в сонмы их допущен был и заживо, как небожитель из чаши их бессмертье пил!»

Надо признать, что Тарле в какой-то момент своей жизни (в начале 20-х годов) был склонен признать правоту Тютчева. В первом номере редактируемом им с Ф. В. Успенским журнале «Анналы» в статье «Очередная задача» Тарле писал: «Эпохи, подобные нашей, обостряют способность к пониманию многого… Как хорошо понимают Макьявелли и Гвиччардини историю междоусобных войн! Как много почерпнул у маленького Кларендона великий Ранке, потому что этот Кларендон был умнее Ранке своим революционным опытом, хотя во всех других отношениях их даже смешно и сравнивать! Насколько пресен и поверхностен Вольтер сравнительно с самыми скромными и маленькими историческими писателями, пережившими революцию!»

Фокус не только в том, что, может, «способность к пониманию многому» и обострится до невероятия, да только, кто ж вам даст-то эту способность проявить? Фокус ещё и в том, что давление «минут роковых» на человека больно велико, мучительно, да и оскорбительно. И то… 17 октября 1905 года – самое, самое начало роковых минут, пира небожителей. Царский манифест о даровании гражданских свобод, свободы слова, совести, собраний, да вот и парламент собираются выбирать! Тарле в числе других стоит на улице и читает официальный документ, а тут на рысях казачий патруль! Несанкционированный митинг, вы понимаете… Распространённая казачья игра: «Бей скюбентов, аблакатов, жидов, хохлов (нужное подчеркнуть) – спасай Россию!» В момент серьёзных социальных потрясений вся эта конно-спортивная цирковая труппа или рассеется, или перейдёт на сторону сильного, но покуда – молодецкая забавушка, аки сокол, аки беркут налететь на безоружных … спасать Россию…

Студенты, с этой забавушкой знакомые, моментально рассеиваются, а приват-доцент Тарле стоит себе и читает официальный документ, и получает шашкой по голове. Косой удар. Не насмерть. Не развалил череп надвое. Гы, поцарапал… С этой «царапиной» – в больницу. Провалялся между жизнью и смертью. Выкарабкался. Такое призвание на «пир небожителей» уже дорогого стоит. А это только начало. Ещё предстоит пережить после казачьего беспредела в 1905 году пережить беспредел, чекистский, в 1929 году. Возьмут, да и сфабрикуют дело о заговоре. Допросы, оговоры, самооговоры, ссылка в Алма-Ату. Страх. Каким ты ни будешь храбрецом, но, ежели на тебя наваливается неправедное государство, страх с тобой останется навсегда…

Свяжет и замкнёт рот. Разве что в письмах позволишь себе что-нибудь, посмеиваясь. Нет, патологическим трусом не станешь. Всем пострадавшим будешь помогать, чем сможешь, а в какой-то момент сможешь помочь многим и много, но … смелый, самостоятельный вывод, необычная, оригинальная мысль не для роковых минут. Здесь отстоять бы добросовестную работу специалистов от (повторюсь) догматиков и карьеристов. В общем, трагедия историка… И всё же не совсем, чтобы такая уж трагедия, потому что по выходе из ссылки смог написать шедевр, своего «Наполеона».

Вот тут-то, во-первых… Потому что мне это больше всего понравилось, потому что это – история любви, которую Борис Каганович раскопал. А что может быть интереснее истории любви, да ещё бескорыстной, ничего не требующей взамен, спасающей? То есть, настоящей любви? В общем, жила-была Надежда Щупак. Полюбила молодого приват-доцента, Евгения Тарле. И он её полюбил. А потом разлюбил. Женился на другой. Ну, это случается, правда? Как там Бисмарк говорил, большой дока не только в политических, но и в любовных делах, последний роман: ему сильно за семьдесят, ей (Орловой) под тридцать – и полюбила ответно угрюмого старика… Так вот Бисмарк говорил: «Любовь мужчины, словно форель, каждая последующая убивает предыдущую…» А женская любовь выходит другая.

Потому что Щупак эмигрировала во Францию, вышла замуж, стала крупным французским индологом. Вот это – важный момент, ибо индолог в Европе в начале ХХ века не просто учёный, он связан и с разведкой, и с политической элитой, он – спец по одному из стратегических пунктов мировой политики. Отношений с Тарле не прерывала, интеллигентные же люди, переписывались, когда Тарле бывал в Париже, (а до ареста – выпускали, после даже академика выпускали только в «страны народной демократии») встречались, обменивались научными и литературными, а то и политическими новостями.

Так вот, когда Тарле арестовали и сослали, Надежда Щупак подняла на ноги всю французскую элиту, не только научную (что нам до высоколобых), но и политическую, а вот это было серьёзно, поскольку намечался советско-французский договор… А тут такая … неприятность. Могут спросить: «А где тут у вас видный home de letter Эжен Тарле?» Конечно, можно прямо сказать, что хоме де леттр Эжен Тарле срок мотает в Алма-Ате, но как-то так… осадок останется… Вернули. Вернули из ссылки. А прошло время и под редакторством другого бывшего ссыльного, покаявшегося троцкиста Карла Радека, Тарле издал биографию Наполеона, ставшую не только советским, но и европейским научным бестселлером.

Удивительная история. Какая-то такая светлая, что ли? Повторюсь, про прекрасную, деятельную, спасительную любовь… Печальная, разумеется, ибо «железный занавес», да и жена Тарле как-то не очень приветствовала переписку между мужем и прежней его любовью. Словом, в 30-40-е годы все отношения между Тарле и Щупак прервались и о том, что Надежда умерла на операционном столе в 1941-м, Тарле случайно узнал только в 1946-м. Но всё равно – хорошая история. Человечная.

Каганович Б. С. Евгений Викторович Тарле. Историк и время. – СПб., Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2014. – 357 с. Доступно в РНБ: 2014-3/13873.    

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018