004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
20 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 34.

Начну издалека. Как-то я брал интервью у замечательного нашего современника, Павла Каганера, в свободное от работы время занимающегося русской википедией. И вот я его спросил: «Какая главная проблема в русской википедии? И какая главная проблема (по его мнению) России, вообще?» Он ответил в том смысле, что проблема-то одна и та же. Неумение договариваться. Неумение идти на достойный компромисс. Неумение находить общие точки соприкосновения с собеседником, оппонентом, даже… врагом. И тогда я вспомнил другое интервью с другим не менее замечательным нашим современником, китаистом и писателем-фантастом, Вячеславом Рыбаковым. Уж не помню, в связи с чем, но он сказал, что одним из важнейших понятий в конфуцианской этике является «жан», уступчивость совершенного мужа. Уступчивость, каковая вовсе не предполагает измену своим принципам, наоборот, чётко обозначает границу, до которой совершенный муж может отступить. А вот дальше отступать уже нельзя – точка.

Эти два рассуждения, об умении договариваться и «жан»-уступчивости совершенного мужа», вспомнились мне, когда я читал последнюю книгу одного из самых ярких писателей Ленинграда-Петербурга, Бориса Ивановича Иванова «История Клуба-81». Эту книгу он писал перед смертью. Не доделал, не отшлифовал. Её издали друзья Бориса Ивановича, дошлифовав то, что можно было дошлифовать. Молодой друг Иванова, филолог Борис Рогинский снабдил книгу умным и точным предисловием. Плохо, конечно, что в документальной книге нет комментариев и именного указателя. Но… что поделаешь. Каждый, кто связан с современной книжностью в России, знает, что такое – «отбить грант». Скорость в этом случае – неизбежна.

Так что недостатки этого издания вкладываются в его достоинства. Особенно спокойное достоинство – достоинство бойца и дипломата. Книгу непросто читать. По сути это… летопись, монтаж документов. Хроника. Никакой лирики и психологии. Свидетельство очевидца эпохи. Но вот что удивительно, именно про этот текст всё время тянет сказать словами американского поэта Уолта Уитмена: «Нет, это не книга, камарадо, тронь её и тронешь человека». Именно эта книга, в которой Борис Иванов о себе почти ничего не рассказывает, ярче всего показывает, каким был этот человек, о котором (я уверен) ещё будут написаны и исследования, и романы, кто его знает, может, и стихи. Всего этого он был достоин.

В конце концов, он многое мог бы порассказать о себе. Родившийся в 1928 году, он подростком пережил блокаду Ленинграда. Написал о блокаде страшные рассказы, опубликованные только после перестройки. Однажды мы шли с ним по Фурштатской. На углу проспекта Чернышевского остановились. Я указал на роддом № 1 и заметил: «Здесь родилась Елена Шварц». Мне казалось, что Бориса Иванова, печатавшего Елену Шварц в своём самиздатском журнале «Часы», организатора первых публичных выступлений поэтессы, заинтересует место рождения Елены Андреевны Шварц. Он кивнул: «Спасибо. Не знал. Знаете, Никита, я как-то зимой шёл из школы. Плёлся. И вот тут в этом дворике увидел груду чего-то припорошенного снегом. Я решил, что это дрова. А мы всё время волокли в дом дрова, где найдём, там и берём, оттуда и волочим. И вот я подошёл к этой груде, схватился за что-то, потряс, снег осыпался. И я увидел, что это труп. Замёрзший, окостеневший труп. Это была гора трупов…»

Он и писал так же, как рассказывал. Спокойно, безэмоционально, бесстрастно, как писали все авторы ленинградской прозы. Минимум прилагательных, глаголы и существительные. И спокойное понимание того, что человек может быть плохим. Если он остаётся хорошим, несмотря ни на что: честь ему и хвала, но он может быть плохим. И упрекнуть его за это может только тот, кто стопроцентно уверен: окажись он на его месте, он бы не сплоховал. Кажется, в этот раз я спросил у Бориса Ивановича, как он выжил? Борис Иванов, абсолютно не склонный к пафосу, ответил неожиданно: «С одной стороны – чудо. Конечно, чудо… А с другой. Знаете, Никита, я очень рано научился читать. В детстве ещё прочёл «Ташкент – город хлебный» Александра Неверова. И захотел стать писателем. И готовился к этому. Да. В блокаду я знал, что я не умру, потому что я буду писателем и всё это опишу. Должен описать и опишу…»

Таким он был писателем и человеком, со скрытым, не педалируемым, но тем более сильным пафосом, с неназываемыми, но тем более сильными эмоциями. Я рассказываю о нём так подробно, чтобы вы поняли, когда откроете его последнюю книгу «История Клуба-81», к кому и к чему вы прикасаетесь, кто этот по-конфуциански совершенный человек, обладающий важным свойством совершенного мужа – «жан», уступчивостью до предела, за которым уступать нельзя, человек, умеющий договариваться. Да. Назовём вещи своими именами: незаметным героем, победителем, не получившим за свою победу ничего. Всю свою жизнь в Ленинграде он прожил в крохотной комнатушке на самой верхотуре без лифта. Прежде она была коммуналкой. Две комнатки и в них две семьи. И одна кухня. Вся комнатка Бориса Иванова была забита книгами и машинописями. На стене – две фотографии: мамы Бориса Иванова и сфотографированный портрет … Гегеля. Две картины. Одна декадентская, вычурная, другая … по-моему … гениальная. Промзона. На бочках сидят трое алкашей. Двое допились до полной потери человеческого облика, а один, в чёрном свитере, лысоватый такой … пьющий, нищий интеллигент. Чудовище без лица тянет ему стакан, а интеллигент чуть отшатывается, будто видит, куда он попал и что ему предстоит.

Я спросил у Бориса Иванова про эти картины. Он охотно рассказал. «Вот эту мне подарила художница. А эту я сам нарисовал…» – «Маслом?» – потрясённо и очень глупо спросил я. «Ну, конечно, маслом, – усмехнулся Борис Иванов, – Вы что не видите?» В иные моменты я даже во время интервью начинаю задавать идиотские вопросы… «Вы что же, – спросил я, – и холст сами натягивали?» Он снова улыбнулся: «Разумеется, сам. А почему вы считаете, что это так сложно натянуть холст?» Я посмотрел на Бориса Иванова, на его мозолистые рабочие руки и понял: «Да. Ему холст натянуть нетрудно…» – «Я, – объяснил Борис Иванович, – очень много общался с художниками. Бывал у них в мастерских. Ну и мне самому захотелось что-то нарисовать. Вот я и нарисовал. Получилось?» – «Да, – отвечал я, – получилось. Без сомнения, получилось…»

Он служил в армии. И что-то по-хорошему армейское в нём осталось. Спокойствие, правильное понимание субординации и дисциплины. В армии он стал свидетелем подавления рабочего восстания в Берлине 17 июня 1953 года. И это стало первым ударом по его коммунистическим убеждениям. Восстали рабочие. Никакие не бывшие нацисты. Рабочие. Почему они должны жить плохо, а партноменклатура хорошо? Почему они не имеют права бастовать? Почему у них не может быть независимых профсоюзов?

В своей повести «До свиданья, товарищи!» о лётчике, герое первых недель Великой Отечественной, у Бориса Иванова есть рассуждение о двух типах людей: «теоретиков» и «практиков». «Теоретики» исходят из общего, подгоняют все сложности жизни под правильную теорию. Им главное объяснить, чтобы корявая жизнь не мешала им думать свою хорошую, правильную теорию. «Практики» сталкиваются с конкретной проблемой и пытаются эту конкретную проблему решить, не обращая внимания ни на какие теории.

Поразительно, но это рассуждение чуть ли не дословно совпадает с тем, что однажды сказал один из руководителей польской «Солидарности», Адам Михник: «Не говорите мне о своей идеологии. Меня не интересует, кто Вы – марксист или католик, националист или интернационалист. Меня интересует, как Вы конкретно предлагаете решить конкретную проблему…»

После армии Борис Иванов работал в Опочке, редактором районной газеты. Там он набрал материала для своих не блокадных уже, а военных рассказов и повестей. Ему много рассказывали люди об оккупации, о первых и последних днях войны. «Представьте себе, Никита, – говорил он мне, – Опочка. Осенний вечер. На улицах – грязь, холод, темень. Пойти некуда. А у меня в подвальном помещении редакции горит окно. И ко мне приходили. Пили чай с сушками. Беседовали…» Здесь он познакомился с героем своей повести «До свиданья, товарищи!» В повести Иванова лётчик погибает, а в жизни ему повезло. Уцелел. Разумеется, я задал очередной свой, дурацкий вопрос Иванову, почему он в повести «убил» лётчика… Иванов подумал и ответил: «Ну, я понял, что в повести он должен погибнуть, что это будет художественной неправдой, если он выживет… Знаете, как я написал эту повесть? Я уже работал в Ленинграде, когда встретился с одним человеком из Опочки. И он мне сказал, что умер в районной больнице герой войны. И что, умирая, он сказал санитарке: «До свиданья, товарищи!» И я понял: я должен написать про него повесть…»

И написал. Безупречную военную повесть о подвиге. И о последних словах героя первых недель войны: «До свиданья, товарищи!» Потом Борис Иванов перебрался в Ленинград. И уже начал печататься. Но тут грянула Пражская весна, загрохотали советские танки по брусчатке Градчан, Борис Иванов пришёл в райком и положил свой партбилет на стол. Всё. Прощайте, товарищи. «Я в ваших хороводах отплясал…» После такого демарша ход у Иванова был только один: в самиздат. Он и ушёл туда. Работал кочегаром, грузчиком, даже боцманом на барже работал. Поэтому самиздатские его друзья называли боцманом, хотя был-то он скорее лоцманом, умело руководящим движением корабля.

Но … похож. Да, он был похож на боцмана. Коренастый, усатый, лысоватый, с виду простодушный, на деле хитрый, хорошо хитрый, не для себя хитрый, для тех, кто ему доверился. Его хитрость служит им, а не себе. Мне-то он напоминал совсем другой образ. И всякий раз, встречаясь с ним, я невольно усмехался, потому что вспоминал одну шутку из статьи Виктора Некрасова про фильм Марлена Хуциева и Геннадия Шпаликова «Застава Ильича (Мне двадцать лет)». «Как хорошо, – писал Виктор Некрасов, – что авторы фильма не вытянули за жёлтые прокуренные усы какого-нибудь мудрого пожилого пролетария, который стал бы учить зелёную молодёжь уму-разуму…». Так вот, Борис Иванович Иванов очень походил на этого хорошего прокурено-усатого рабочего из плохого советского фильма.

Из блокады, армейской среды, среды провинциальных, советских газетчиков, писательской, советской среды Борис Иванов попал в окружение самиздатчиков, людей, преследуемых, гонимых. И, надо отдать ему должное, он и эту среду описал с подлинным верно, внешне бесстрастно, внутренне эмоционально. Лучший роман о трагедии талантливого, энергичного человека, которому в 60-е годы дали крылья для полёта, а в 70-е поставили перед ним стенку, не оставив выхода – только в неё, или в эмиграцию: написан Борисом Ивановым и назван им резко, оскорбительно: «Подонок».

Вот я и подошёл к тому, о чём написана «История Клуба-81». В год Олимпиады, в 1980-й, редактора самиздатского журнала вызвали в КГБ. Надо учесть, что это был за год: год Афгана, год фактически полного разгрома диссидентского движения. А тут, понимаете ли, шевелятся всякие. Начинают беседу, а редактор подпольного журнала выступает с контр-предложением. Мол, вы настаиваете на том, чтобы мы прекратили выпуск нашего издания. Ну, хорошо, мы прекратим, а кто-то другой начнёт. Вы предлагаете, чтобы наши авторы перестали печататься за границей. А где им печататься, если их здесь не печатают? Предоставьте нам возможность легализоваться. Напечатать сборник, начать собираться не подпольно, а открыто. Читать свои стихи, свою прозу, свои эссе. Если вы считаете, что мы не достаточно политически зрелы, пожалуйста, приставьте к нам комиссара, тьфу ты, куратора. Мы готовы организационно оформиться. Готовы вы прин

Вот это был ход. Я думаю, что в немалой степени успех Бориса Иванова на переговорах с представителями партийной власти и органов госбезопасности был связан с его… внешним видом. Первое потрясение было связано с порушенным ожиданием. Самиздатчик, ну, сейчас войдёт какой-нибудь встрёпанный псих, заряженный на скандал. И вдруг входит вежливый… пожилой… рабочий или боцман. Тихий, спокойный, немногословный, к скандалу вовсе не склонный, склонный к переговорам… Психологи называют это «когнитивный диссонанс». На основе этого диссонанса Иванов развивал успех. Умело, умно… Скажем, ему говорят: «Ну, хорошо, мы позволим опубликовать стихи Ваших протеже, Кривулина, Стратановского, Елены Шварц в журнале «Звезда», а эти стихи – бац – и появятся в каком-то антисоветском «Континенте» – хорошо это?» Борис Иванов (невозмутимо): «Но опубликованные в советском журнале стихи несомненно советские стихи. В том случае, если они появляются в антисоветском журнале не становится ли он от этого на некоторую долю советским?» Недаром Борис Иванов любил и читал Гегеля. Диалектика и хочется добавить, блин…

Словом, с контр-предложением Бориса Иванова согласились. Согласились, я думаю, ещё и потому, что были уверены: ему не удастся уговорить своих друзей на… такое. Ему, наверняка, скажут: «Борис, ты с ума сошёл. Это ж «зубатовщина»… Как можно с этими о чём-то договариваться? Они ж наврут с три короба. Профессия у них такая – врать с три короба…» А если и уговорит, то, почему бы не попытаться приручить эту вольницу? Почему бы не сделать из анти-советчиков-самиздатчиков ещё один отряд советских писателей? Ну, скажем так, эксперименталистов?

А Борис Иванов уговорил своих друзей. И создал «Клуб-81», и выбил помещение под клуб, и стал проводить встречи и чтения, и добивался издания сборника и добился! И поставил условие на все переговоры с представителями советской власти, партийной верхушки, органов госбезопасности он приходит не один, а с кем-то ещё из правления. Никаких тайных переговоров. Полная открытость. Как ему это удалось? Каким политическим талантом надо было обладать, чтобы в 1980 году говорить своим друзьям-самиздатчикам: «Ребята, не бойтесь. Идут новые времена. Смена караула…» Какой смелостью надо было обладать, чтобы в 1982 году, когда был арестован член клуба Вячеслав Долинин, не отречься от него, а составить письмо в его защиту от имени без году неделя, только что созданного творческого объединения и собрать подписи членов клуба под этим письмом? Ведь это первый и единственный случай в истории советской культуры, когда творческое легальное объединение от своего имени защищает арестованного органами госбезопасности своего… От своего имени – такие случаи бывали, но чтобы всем гамузом головы в пасть? Первый и последний раз.

Какой насмешливой зоркостью надо было обладать, чтобы предложить органам власти и госбезопасности издать… Цензурный устав, в котором чётко было бы расписано, что относится к сфере гостайны. Эротика? Хорошо… Описание оборудования на военных объектах? Прекрасно. Но чтобы писатель чётко знал: это нельзя, значит, всё остальное можно… И – в довесок – чтобы функции цензуры выполнял один орган: Горлит, а не редактор, главный редактор, Союз писателей и секретарь райкома партии вкупе с лейтенантом госбезопасности.

Я, собственно, начинаю излагать книгу. Лучше прочтите её сами и поклонитесь хотя бы мысленно великой душе писателя Бориса Иванова, смелой, умной и осторожной. Не могу не прибавить: для работников и читателей нашей библиотеки прочесть эту книгу будет тем интереснее, что одним из её героев является участник «Клуба-81», прекрасный поэт и библиограф Публичной библиотеки, Сергей Георгиевич Стратановский.

Иванов Б. И. История Клуба-81. – СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2015. – 496 с.                    

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018