004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 35.

Бывает так: видишь книжку и сразу её хватаешь. Вот и у меня: увидел том, здоровенный: «Иосиф Бродский и Литва» и сразу схватил. По многим, право же, причинам. Во-первых, интересно всё то, что связано с Бродским. Когда-то Гегель писал, что, мол, увидел Наполеона на коне и понял: он видел воплощённую Абсолютную Идею в седле. Был такой момент на нашей памяти в нашем городе. По улицам Петербурга (тогда Ленинграда) бродила воплощённая Абсолютная Идея. И от того, что эта идея была абсолютно безвластна, беззащитна, гонима, преследуема, (какое там в седле, на коне…), от того, что никаких «больших батальонов» за её спиной не было, от этого она делалась ещё абсолютнее, ещё идейнее. Утверждаю со всею наглостью доморощенного культуролога: впервые в России появился свободный человек. И это был Иосиф Бродский. Уже одним этим фактом он может претендовать на роль воплощённой Абсолютной Идеи. Он был никто, и звать его было никак в советской-то иерархии, но он так жил, писал и думал, что решение по его вопросу принимались на самом, самом верху. Он не занимался политикой, политика занималась им. Во-вторых, Бродский был одним из тех поэтов, кто чётко придерживались тезиса формалистов: биография поэта не важна и не интересна. Важны и интересны его тексты. Я так не думаю. В конце концов, дуэль Пушкина такое же его художественное произведение, как и «Пиковая дама» или «Сказка о золотом петушке». Однако Бродский так сориентировал свою жизнь, что знаем мы об этой жизни не так уж много. Ровно столько, сколько сам Бродский хотел, чтобы о ней знали. А вот хотелось бы узнать больше. В-третьих, Литва – окраина империи, страна, к которой Иосиф Бродский прикипел, что называется, душой. Интересно почитать про всё про это…

В общем, я купил этот том и не разочаровался. Воспоминания литовских друзей Бродского: Пранаса Моркуса, Томаса Венцловы, Рамунаса и Аудрониса Катилюсов, людей связанных с Литвой и с Бродским, Михаила Мильчика, Людмилы Сергеевой, Дианы Абаевой-Майерс, западных славистов, героических ребят, если так подумать, мало того, что водились с опальным поэтом, да ещё возили ему книжки, а от него рукописи: Фейт Вигзелл, Элизабет Робсон, Сэмюэля Реймера, польского поэта и переводчика Виктора Ворошильского и его дочери Натальи Ворошильской и отрывки из писем Иосифа Бродского – хороший получился портрет в дружеском интерьере.

Отрывки из писем Бродского – шедевр беллетристики. Он был прав. Проза мало чему может научить поэта. А вот поэзия – хорошая школа для прозаика. У Бродского получалась отличная проза. Ироничная, умная, напряжённая: «Перед балконом находится очень молодой клён, который заглядывает в комнату, весьма напоминая этим чекиста. Того и гляди он развернёт газету…» или: «Публика: жлобы-шахтёры, говорящие на чём-то возникшем от столкновения украинского и русского. Два-три писателя (…), с жёнами, похожими на ящериц, не желающих сбрасывать кожу. Лица, Ромас! – конец света. На ялтинском promenade – весь диапазон отечественного второго сорта, которым не дают отпуск летом. Скотоводческие parteigenossen клеют вечером совершенно немыслимых местных чувих на алюминиевых стульях, с коньяком на алюминиевых столах, под пальмами, чьи кадки упрятаны под асфальт, на фоне вечернего порта и моря, которого они, по-моему, просто не видят – другая сетчатка для степи, для поголовья, для красной скатерти, потому она и красная, чтоб бросалась в глаза, гипнотизировала, была центром. Море – но это уже, боюсь, поэзия – в свою очередь не видит их».

Любая удавшаяся книга, даже если она составлена из множества материалов, всегда держится одной темой. Главной. Другие темы подпитывают её, поддерживают. «Бродский и Литва» – не исключение. Одна тема этого сборника сразу бросается в глаза. Свободный человек в несвободном обществе. Человек, который выдерживает немыслимый груз. Вспоминается афоризм (не к ночи будь помянут) Сталина. Узнав, что Каменев нипочём не сознаётся в не совершённых им преступлениях, Коба поинтересовался: «А сколько весит Лев Борисович?» Получив ответ, кивнул и задал другой вопрос: «А сколько весит наше государство?» И вот этот вес молодой поэт выдерживает, не ломается.

Эта тема связана с тем, что отлично сформулировала подруга Бродского Диана Абаева-Майерс в письме о вручении нобелевской премии Иосифу Бродскому: «Во мне проснулась гордость не только за Осю, но и за всё наше поколение. Я вдруг поняла, что он выразил всё лучшее, что было в этом поколении и что он сам лучшее, что в этом поколении было и что от него останется, что на фоне мирового одичания это последний живой всплеск того, что он назвал прекрасной эпохой, и что если бы не его голос, то от нас бы вообще ничего стоящего не осталось». Бродский – голос поколения, голос поколения 60-х, то есть, детей, выросших в войну – парадоксальная мысль. Ибо вот уж кем не хотел быть Бродский, так это голосом поколения. Убеждённый индивидуалист, он хотел быть только самим собой и … орудием языка – и только. А между тем Диана Абаева-Майерс права. Бродский и впрямь стал голосом поколения.

И это выруливает нас к главной теме книги. Той теме, к которой очень подходит афоризм из стихотворения Бродского: «Я входил вместо дикого зверя в клетку…». «Только с горем я чувствую солидарность» – вот какой эпиграф видится к сборнику «Иосиф Бродский и Литва». На самом-то деле, это плеоназм, если подумать, с чем же ещё и чувствовать солидарность, как не с горем. Радость она в солидарности не нуждается. А вот горе, беда, несчастье, ситуации, в которых человек подобно герою повести Хемингуэя, готов выхрипнуть: «Человек один не может… Человек один не может ни черта» – да вот тут солидарность необходима. Тут без неё обойтись.

И тогда понимаешь, что ведь вся эта книга и написана о солидарности, о том, почему выстоял этот поэт и этот человек. Потому что вокруг него была среда, та среда, голосом которой был он. Были друзья, к которым он мог прийти в любое время и читать свои стихи, и обсуждать с ними свои стихи. И те же друзья собирали эти стихи, перепечатывали их, серьёзно рискуя, потому что контрразведке великой державы было чем заняться, вылавливая любителей поэзии, в пять закладок перепечатывающих: «Плывёт в тоске необъяснимой среди кирпичного надсада ночной кораблик негасимый из Александровского сада…» Это ж такая идеологическая диверсия, кровь в жилах стынет от ужаса. И эти же друзья могли предоставить поэту квартиру в Ереване или в Вильнюсе, уехать на время к родителям, чтобы друг-стихотворец мог спокойно пожить и посочинять стихи. И когда эти же приятели звонили из Вильнюса в Ленинград и говорили Бродскому: «Срочно приезжай…», он, не переспрашивая, срочно приезжал.

Причём так получается, что человеческая солидарность обнимала всё, что связано с Бродским. Вот удивительная история, которую я вычитал в воспоминаниях Сэмюля Реймера, помещённых в этой книге: «Кто бы мог, например, вообразить, что когда отец Бродского в детстве серьёзно заболел, родители пригласили к нему скандально известного доктора по фамилии Дубровин – убеждённого антисемита, основателя «Союза русского народа»?» Точно, я точно не мог вообразить. Организатор покушений на депутатов Госдумы, кадетов Иоллоса и Герценштейна, лечит отца Иосифа Бродского? Фантастическая картина. Но это вписывается в тему человеческой поверхбарьерной солидарности, какими бы ни были людоедскими убеждения Дубровина, он был врачом, и должен был лечить детей. Вот он их и лечил. В том числе и будущего отца гордости русской поэзии.

Вообще, круг людей, так или иначе связанных с Бродским, так или иначе ему помогавших, был, как выясняется невероятно широк. Польский поэт и переводчик Виктор Ворошильский пишет: «Незадолго до нашей встречи в Тракае Бродский снимался в Одессе в каких-то фильмах (по протекции Гриши Поженяна), и для одной из ролей (активиста большевистского подполья во время интервенции) требовалось побрить голову «под ноль». Роль, в конечном итоге, забрали, потому что в ком-то проснулась бдительность, а Бродский некоторое время прятал голову под париком». И зря, кстати, забрали роль. Бродский смог бы сыграть подпольщика. Он знал, что играть и как играть. Но я о другом: вот и ещё одна протянутая рука собрату-поэту. Григорий Поженян – фронтовик, герой Великой Отечественной, бывший десантник. Он был в числе тех ребят, что во время осады Одессы на несколько часов захватили водонапорную башню и на эти несколько часов пустили в город воду. Из этого десанта уцелело только двое: среди них поэт Григорий Поженян.

Словом, прочтите эту книгу. Может быть, вы обнаружите там другие, не замеченные мной темы. Это – хорошая книга.

Иосиф Бродский и Литва. – СПб., ООО «Журнал «Звезда», 2015. – 488 с. Доступно в РНБ: 2015-5/10168.

                

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018