004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 37.

 

Л. Пантелеев «История моих сюжетов». Исключительно умно, изящно, геометрично выстроенная книга. По сути, это не только книга Л. Пантелеева, но и составителя, автора предисловия и послесловия Самуила Лурье. Его последняя книга. Поговорим о геометричности. Структурно перед читателем треугольник. Три точки. Первая: автобиографический очерк Л. Пантелеева: «Повесть «Ленька Пантелеев» и моя подлинная биография», написанный в семидесятые годы без малейшей надежды на публикацию. Сухой, сквозьзубный, мучительный. Один раз Л. Пантелеев признаётся: «Мне скучно это писать…» Наверное, всё-таки не скучно, а трудно, больно, болезненно, а может и скучно. Не знаю. Если, вообще, вся ленинградская проза сжата, экономна, аскетична, то этот очерк высший пилотаж этой литературы. Иногда только прорывается эмоция: обида, боль: «Дорого стоило мне – и в детстве, и в зрелые годы – это дворянство, которое отец заслужил кровью». Вторая точка очерк 1977 года: «История моих сюжетов». Рассказ о том «соре», из которого выросли «Пакет», «Честное слово», «На ялике». Я-то стопроцентно уверен: когда мы узнаем, из какого сора вырастают стихи и рассказы, стихи и рассказы становятся ещё интереснее. Потому что интересные стихи и рассказы не могут вырасти из неинтересного сора. И третья точка: воспоминания Ксении Мечик-Бланк о дочери Л. Пантелеева Маше, рассказ о её трагедии. (Здесь я умолкаю. Это – на грани фола. Впрочем, всё настоящее искусство – на грани фола). Плюс к ним – воспоминания младшего друга Л. Пантелеева, Леонида Романкова. Мы видим Л. Пантелеева не изнутри, как он сам себя видит, а глазами других… Мы видим трагедию поздних лет его жизни.

В этом треугольнике помещены два рассказа сороковых годов: «На ялике», «Честное слово», поздние рассказы о дореволюционном детстве Л. Пантелеева и его мемуарные очерки о Максиме Горьком и Корнее Чуковском. Сборник небольшой и, прочтя его разом, сразу понимаешь две его темы: миф/разрушение мифа и миссия/долг. Вообще-то, вся советская история и вся советская культура очень мифологизированны. Л. Пантелеев – не исключение. История Л. Пантелеева (литгероя) совсем не история человека Алексея Ивановича Еремеева. Это ты понимаешь сразу, едва лишь ты начинаешь читать первый текст, помещённый в книге. Собственно, на этом построены все детективы. Тебе рассказывают одну историю, а под конец оказывается, что история-то другая. Расположение фигур – другое. Поэтому все и любят детективы. Потому что очень похоже на жизнь. Особенно на нашу российскую жизнь.

Итак, миф, легенда. Жил-был беспризорник, малолетний вор. Уже и отпечатки его пальцев лежали в дактилоскопическом отделе ленинградской милиции. И вот он попал в детдом к прекрасному преподавателю, Викниксору, Сороке-Росинскому. И получился из этого малолетнего вора замечательный детский писатель. Добрый, ранимый, деликатный, в высшей степени порядочный человек. То есть, применим резкую метафору: был грубый камень, а получилась алмаз… А вот настоящая история: в очень богатой буржуазной, ставшей дворянской, офицерской семье в 1907 году родился мальчик. Рос до 1917 года он в обстановке добра, нежности, ласки, богатства. У него были бонны и гувернантки, няня. У него были бесконечно любимые им мама и папа. Грянула революция. Дом отобрали, да, вообще, всё отобрали. Отец (боевой, героический) офицер – исчез, сгинул. На мальчика обрушились голод, холод, хлопнулось клеймо «дворянчика», «буржуя». Вот он и стал беспризорником, вором. Дальше всё так: да, попал к талантливому (судя по всему, великому) воспитателю. Да, поднялся в элиту нового советского общества. Но никогда не забывал, откуда он. Не забывал свою детскую, христианскую веру, не забывал отца офицера. В общем, метафора просится другая. Была хрупкая фарфоровая чашка, а по ней шарахнули молотом. Уцелел осколок. Фарфоровый осколок, но он был прекрасен и … жизнеустойчив.

Тогда возникает вопрос: как возник миф о беспризорнике Лёньке Пантелееве, ставшем видным советским детским писателем? Вопрос дурацкий и ответ на него простой. Сам Л. Пантелеев этот миф и придумал… Зачем? Иначе бы он не вошёл в советскую литературу. На другой, настоящей истории он бы в эту литературу не въехал бы. Да ещё так триумфально с благословения Горького. А зачем ему надо было въезжать в литературу? Зачем ему это было нужно? Врал, чтобы выбиться в люди? Во-первых, не врал, а … говорил «неполную истину». Во-вторых, в конце жизни Л. Пантелеев стал говорить полную истину, частью – в стол, частью публиковать. Рассказы семидесятых годов о богатом, буржуазно-дворянском детстве будущего беспризорника, помещённые в сборник, печатались в советской периодической печати, и вошли в последнюю изданную при жизни книгу Л. Пантелеева: «Приоткрытая дверь». Поэтому и книгу свою последнюю Л. Пантелеев так назвал для знающих, думающих и понимающих, для помнящих «Республику ШКИД» и «Лёньку Пантелеева». Дескать, что было дальше вот с этим мальчиком и с его семьёй сами додумайте, как вот этот мальчик стал вором и беспризорником. Я вам только приоткрываю дверь… Целиком, сами понимаете, открыть не могу. Наконец, в-третьих, вот не похож Л. Пантелеев и Алексей Еремеев, на человека, который стал бы корыстно, карьерно врать. Воспоминания Леонида Романкова нам в помощь. Человек, который не боится вести себя так, чтобы разоблаченный им стукач орал: «Лучше ходить в Большой Дом, чем к обедне», не похож на корыстного карьериста. Тогда почему он говорил «неполную истину», чтобы войти в литературу?

Здесь начинается тема миссии, тема долга. Вот был мир. Устоявшийся, привычный, тёплый, уютный, со своей идеологией – монархической, со своими правилами. И вот этот мир рухнул. Трагически, бесповоротно. Идеология поменялась, правила поменялись, но что-то очень важное осталось незыблемым. Почему рухнул этот мир? Правильно он рухнул? Законно? Справедливо? Откуда это знать просто человеку? А Л. Пантелеев считал себя простым человеком. На том стоял. Он – не политик, не революционер, не философ и не историк. Он – писатель. Он обращён не ко всему обществу, а к одному-единственному человеку. Потому что любой писатель, какими бы тиражами не выходили его книги, всегда обращается к одному-единственному человеку.

Тогда встаёт вопрос, важный для одного-единственного человека, а почему уцелел Алексей Еремеев? Уцелел и физически, и духовно. Не сломался, пробился без подлости. А потому, что его правильно, хорошо воспитали. Сначала папа с мамой, потом Викниксор. Воспитали не идеологически, а … базово. Вложили какие-то базовые понятия и правила, которые вечны, которые не меняются от идеологий. Разумеется, если идеология не вовсе бесчеловечна, как идеология немецкого нацизма, скажем. Эти базовые понятия были вбиты в Л. Пантелеева. Он был воспитан до мозга костей. Романков вспоминает, что он не мог не встать, если в комнату входила женщина. Он никогда не сидел, развалясь, всегда прямо. И вот эти (даже в мелочах) базовые понятия надо внедрить в детей новой, взбаламученной России. Вот – миссия, вот – долг, ради которых можно пойти на говорение «неполной истины», тем паче, что кто её знает-то полную истину? Надо обратиться к детской литературе, к элементарным вещам, что Л. Пантелеев и делает.

Не лги, не предавай, не доноси, давши слово – держи его, не трусь, трудись, будь верен своим друзьям. Вот эти базовые, элементарные вещи Л. Пантелеев и внедряет в души своих маленьких читателей. И не только маленьких. Хорошая воспитательная литература она ведь … «одним концом по барину – другим по мужику…» Она ведь и взрослых воспитывает. Вот «Честное слово». Вы все помните этот рассказ, как подростки заигрались в войну и забыли малыша, которого они поставили стоять на часах, ждать, пока его кто-то сменит. Он и стоит. Уже темно, поздно, городской сад сейчас закроют, а малыш стоит на часах и тихонько плачет от страха. Очень важный момент. Воспитательный. Не стыдно плакать от страха, стыдно нарушить данное тобой слово. Что делает взрослый, сначала услышавший, а потом увидевший ребёнка? Он не говорит ему: «Да, брось ты, это всё понарошку, беги домой…» Нет, он всерьёз относится к игре. Он выскакивает из сада, находит майора, который уже собирается сесть в трамвай и тащит майора в сад, чтобы тот (старший по званию) снял с поста … постового. И майор не посылает полоумного взрослого куда подальше, а пропускает трамвай и идёт доигрывать чужую, не им затеянную игру. Согласитесь, что остриё воспитания в этом рассказе утыкается во взрослых: относитесь серьёзно к играм детей. Это их мир, в конце-то концов, их жизнь.

Или поздний рассказ Л. Пантелеева «Лопатка», посвящённый как раз таки богатому, беззаботному детству Л. Пантелеева. Мама и папа выпускают Лёшу Еремеева (5 лет) и его брата (3 года) погулять во двор своего дома (Фонтанка, 140). Они собираются на какой-то праздник, как соберутся, так выйдут и заберут детей. А дети ломают свою лопатку, находят две копейки и решают купить новую на рынке. Уходят. Забредают довольно далеко. Наконец, возвращаются. Разумеется, весь дом (принадлежащий отцу Лёши Еремеева) ищет двух пропавших малышей. Но встречают этих … обормотов не руганью и попрёками, а с великой радостью и нежностью. Вот это уж точно только для взрослых написано. Это не дети должны понять, что нехорошо без спросу уходить со двора, а родители должны сообразить, что нехорошо встречать пропавших и нашедшихся малышей воплем: «Уррроды! Ушлёпки! Вы где болтались? Вам что было сказано? Бабка с инфарктом валяется, мать все телефоны оборвала, все морги обзвонила… Чтооо? Лопатка? Да я тебе эту лопатку, то есть, её черенок…» etcetera…

Куда более яркий пример этого обращения к взрослым в детском рассказе: «На ялике» Л. Пантелеева. Ближайший аналог этого рассказа «Мужичок с ноготок» Некрасова с его трагическим финалом, который порой отчекрыживают в школьных хрестоматиях, а в нём-то, в этом финале весь смысл стихотворения: «Как будто всё это картонное было, / Как будто бы в детский театр я попал! / Но мальчик был мальчик, живой, настоящий. / И дровни, и хворост, и пегонький конь, / И снег, до окошек деревни лежащий, / И зимнего солнца холодный огонь – / Всё, всё настоящее, русское было, / С клеймом нелюбимой, мертвящей зимы, / Что русской душе так мучительно мило, / Что русские мысли вселяет в умы, / Те честные мысли, которым нет воли, / Которым нет смерти – дави, не дави, / В которых так много и злобы и боли, / В которых так много любви…» Попросту говоря, в такой мороз ребёнку бы хорошо дома сидеть или в санках кататься, а не на лесоповале работать…

Вот и рассказ Л. Пантелеева «На ялике». Описан мальчик, который перевозит с одного берега Невы на другой, на котором стоит зенитная батарея, людей. Перевозит он людей под градом осколков. Отца убили на переправе, вот он и сел за весла. С одной-то стороны – героический и патриотический рассказ. Вот, какие у нас дети замечательные. Под градом осколков! Через Неву! А с другой-то стороны, «но мальчик был мальчик…» – да, что же это деется-то такое, что ж мы, взрослые, не можем наладить лодочную переправу такую, чтобы за вёслами не ребёнок, а взрослый сидел? Вот в этом рассказе, благодаря «Истории моих сюжетов» проглядывает долг перед вполне конкретным отцом. Перед исчезнувшим, канувшим в Лету отцом…                                  

Вообще, судя по «Истории моих сюжетов» Л. Пантелеев постоянно думал об отце, постоянно его держал в памяти, в сознании и в подсознании. Повесть «Пакет», например, о подвиге буденовца-подростка, тяжело раненного, а всё одно доставившего пакет, пересказывает подвиг отца Л. Пантелеева не в гражданскую, а в русско-японскую войну. За этот подвиг отец Л. Пантелеева был награждён орденом Св. Владимира с мечами и бантом и получил потомственное дворянство. То самое дворянство, заслуженное кровью, которое дорого стоило его сыну в детстве и в зрелые годы.

Что же до рассказа «На ялике», то там всё сложнее, там всё даже не по-фрейдистски, по-юнгиански. Несколько раз в рассказе поминается чёрная вода Невы. Чёрные воды – воды Леты, реки забвения, реки, отделяющей жизнь от смерти. Пантелеев пишет, что весной 1942 года он оказался в госпитале на Каменном острове. На перевозе работал мальчик и тогда Л. Пантелеев вспомнил давний дореволюционный случай, ещё до первой мировой. Отец снял дачу в 20 верстах от Шлиссельбурга на Неве. В то лето на Неве утонул молодой перевозчик, оставив сиротами детей, мальчика и девочку. Эти два факта соединились у Л. Пантелеева, и он написал рассказ про мальчика, который садится за вёсла после того, как убили его отца. Продолжает дело отца. Здесь ключевое слово отец, погибший отец. Исчезнувший. Потому что Л. Пантелеев тоже продолжает дело своего отца, одно из его дел – воспитание маленьких людей, несмотря на сыплющиеся с неба осколки.

С символическим значением рассказов Л. Пантелеева сложно. Трудно сказать специально, сознательно он подбирает символическую деталь или это у него получается случайно. В позднем рассказе «Собственная дача» он пишет о своём деде, богатейшем купце. Замечает, что дачу деду строил архитектор Томишко, тот самый архитектор, что строил летнюю царскую резиденцию в Александрии. Вряд ли Л. Пантелеев, подростком посещавший заседания общества «Старый Петербург – Новый Петроград» и слушавший лекции Столпянского, не знал главного творения архитектора Томишко. В этом творении побывал в своё время Иосиф Бродский и отдал ему должное: «Потрясающее сооружение. Очень похоже на архитектурные фантазии Пиранези». Да. По проекту архитектора Томишко были построены «Кресты», куда вполне мог угодить внук богатейшего купца, Спехина, куда и попали потом многие и многие из того социального слоя, к которому с детства принадлежал Л. Пантелеев. Вообще, многие туда попали из всех социальных слоёв.

Случайно Л. Пантелеев в этом рассказе помянул творца «Крестов»? Не знаю. Но вот то, что рассказ «23 сентября 1924 года» о петроградском наводнении сознательно символичен – в этом я уверен. Сюжет очень простой. Л. Пантелеев работает поваренком в ресторане на Вознесенском проспекте. Наводнение 23 сентября 1924 года застаёт его там. К вечеру, когда вода перестала прибывать, кто-то остался в ресторане, а кто-то рискнул отправиться домой по залитым водой улицам. Л. Пантелеев, который уже беспризорничал, уже убегал от милиции, уже проездился по России в экстремальных, скажем так, условиях, идёт домой, а заодно провожает простую деревенскую девку, работавшую с ним в ресторане. И вот он ведёт эту неграмотную девушку через потоп и рассказывает ей про город: в этом доме жил Пушкин, а здесь Гоголь, а вот здесь Раскольников. А этот собор построил Монферран. Не может быть, чтобы Л. Пантелеев не почувствовал символичности этого рассказа. Обломок, осколок (фарфоровый) той, прежней культуры ведёт через потоп девушку и рассказывает ей про … историю и культуру. Миссия, долг. Перевести через потоп и сохранить культуру.

    

Пантелеев Л. История моих сюжетов. Рассказы, воспоминания. – СПб., «Геликон Плюс», 2015. – 216 с. Доступно в РНБ: 2016-3/3767.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018