004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
17 | 07 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 38.

 

 

Есть книги, которые обязательно надо прочесть. К счастью для читателя, эти книги, как правило, хорошо написаны. Читать их интересно. Порой мучительно, но всегда интересно. Сборник Льва Разумовского «Нас время учило» не исключение из этого правила. Здорово написано. Вот разгром финского хутора весной 1944 года:

«Поднимаю из грязи большой лист, не веря своим глазам, Джоконда! Цветная репродукция… Загадочно смотрят знакомые ещё с детства глаза, а нос, губы, подбородок пропали под грязным, мокрым следом солдатской подошвы… Символ войны?... 

Детство… Дворец пионеров… Эрмитаж…

Что я – сошёл с ума? Швыряю Джоконду обратно в грязь. Нужно оглядеться – нет ли чего-нибудь пожрать?

Сержант катается на велосипеде по двору, двое солдат с гиканьем поддают голубой чайник, а я бегу в дом. Здесь уже полно народу. Несколько человек шарят по буфету в поисках еды, кто-то со смехом пропарывает штыком полосатую подушку, валяется разбитая посуда, сломанные венские стулья. Автоматически фиксирую намытую белизну пола и чёрные следы солдатских ботинок на ней. Перегородки в доме сделаны из толстого картона, места стыков листов прикрыты аккуратными белыми реечками.

Мимо меня тащат какие-то сапоги, кто-то напихивает в карманы шерстяные носки, а я вдруг замечаю, что картонная перегородка горит. Машинально снимаю ковш с гвоздя, набираю воды и плещу на картон. Тупо смотрю на то, как огонь продолжает охватывать всё большее пространство… Здесь надо тушить всерьёз. А зачем тушить? Кому он нужен, этот дом? Живы ли хозяева? И не сгорит ли он потом всё равно от шального снаряда? Глупо…

Толкаю дверь и оказываюсь на кухне. Чистенькая плита с бронзовыми ручками. Стол накрыт зеленоватой клеёнкой. На столе кофейник, рядом фарфоровая чашка. Над столом стенной белый шкафчик. Открываю его и обнаруживаю сахарницу с сахаром. Пиленый рафинад! Я не видел его уже, наверное, год! Быстро ссыпаю сахар в карман шинели, заглядываю в кофейник. Там – кофе. Наливаю себе кофе в чашку, сажусь на табуретку и пью его с сахаром. Странно. Всё смешалось, перепуталось на этой войне. Где-то ухают пушки, а я пью кофе в горящем финском доме!

Кухня уже полна дыма. Надо бежать отсюда. Вскакиваю, оглядываю последний раз кухню и замечаю висящее холщовое полотенце с вышитыми красными петухами. Откуда такое русское полотенце в финском доме? … Да не всё ли равно! Из него выйдут отличные портянки! Срываю полотенце, ногой распахиваю дверь и сквозь дым вылетаю на улицу.

– Эй, ты!

Оборачиваюсь. Пожилой солдат недобро смотрит на меня, опершись подбородком на винтовку.

– Зачем тащишь тряпку? На саван себе?

– У меня портянки худые, бормочу я и чувствую, как заливаюсь краской.

– У, мародёрская морда! – роняет солдат и отворачивается, а я комкаю полотенце в карман и бегу к своим – они уже строятся. Снова мерное топанье ног по высохшей дороге. Мы идём к передовой, и еловые лапы прощаются с нами.

Я – мародёрская морда! Да, это верно. Знала бы мама или ребята в детдоме, что я буду воровать полотенца в чужих домах! Зачем я взял это проклятое полотенце, которое жжёт мне бок? Неужели воля моя настолько подавлена, что я уже не отличаю плохое от хорошего, врываюсь в чужие дома, топчу посуду, ворую чужие вещи? Что это со мной?

И вдруг обида и горечь переполняют меня. Чего я мучаюсь? Да если бы старшина Ткаченко не обокрал нас в своё время, разве нужно было бы мне это петуховое полотенце? А сколько можно ходить в стёршихся носовых платках вместо портянок? Кто виноват в том, что я взял его? Молчи, солдат, имеешь ли ты право судить меня? Я взял это полотенце, потому что на ногах у меня пузыри и мозоли, которые устроил мне Ткаченко, пропив наши портянки в Вышнем Волочке!

С какой-то злобной радостью я на первом же привале разрезаю полотенце на две части и аккуратно, со вкусом, обматываю ноги петухами.

Вот это портянки! Нога аж сама радуется! Ну, теперь пройду хоть всю ночь и ещё день»

Я привёл этот большой отрывок, чтобы вы поняли про что и как написано эта книга. Проза-то образцовая. Минимум описаний. А вы не просто видите молодого солдата, который пьёт кофе в горящем финском доме. Вы понимаете два характера, две биографии, которые появляются перед вами. Молодой солдат из интеллигентной ленинградской семьи, в детстве ходил в Эрмитаж, в изостудию при Дворце пионеров, хлебнул блокады, был в детдоме, в учебке, где новобранцев обкрадывал старшина Ткаченко.

Этот солдат ошарашен всем тем, что на него свалилось. Он и на себя-то смотрит словно со стороны, «как души смотрят с высоты на ими сброшенное тело», действует автоматически. Джоконда… Откуда? Из какого мира? Рафинад… Год уже как не видел… Плита с бронзовыми ручками. Кофейник. Дом горит… Чёрт с ним. Хоть кофе попью. Полотенце. На портянки пойдёт…

И пожилой солдат, не участвующий в разгроме. Тоже ведь обрисован характер и биография дана с подлинным верно. Давно воюет. Спокоен. Отдаёт себе отчёт во всех своих действиях. Не вытравлено здоровое крестьянское уважение к чужому труду, а, значит, и к чужой собственности. Может, из раскулаченных? Может, помнит, как соседи зорили богатых односельчан, которых «везли, везли возами с детьми и пожитками»? Потому и смотрит с такой неприязнью на разгром финского хутора. Потому и выкрикивает солдатику, выскакивающему из горящего дома с полотенцем: «Мародёрская морда!»

И вся эта обстановка, всё это столкновение даны экономно, энергично, сжато. Повторюсь, образцово. Уже хотя бы из-за этого должно прочитать эту книгу. Сжато писать разучиваются. Я помню: читал описание драки у одного модного писателя, и мне показалось, что я читаю описание котр-данса или полонеза … «я развернулся, он повернулся, он размахнулся, я уклонился…» Ага, и пригласил на следующий тур. У Льва Разумовского таких менуэтов нет.

«– Первый взвод! Встать! – Это голос Алексеенко между разрывами.

Он сошёл с ума! Куда тут встать! Я крепче всовываю голову между мокрыми, скользящими, жёсткими корнями.

– Первый взвод! Кто жить хочет, за мной!

Взрыв. Вой. Свист. Топот ног. Поднимаю голову. Несколько человек, очертя голову несутся куда-то вниз, в чащобу, за Алексеенко. Срываюсь за ними, падаю, снова бегу. Куда же он ведёт, сумасшедший… Идиот! Прямо на взрывы! Но передо мной бегут, за мной бегут наши солдаты без пилоток с вытаращенными от ужаса глазами, и я мчусь вместе со всеми – будь, что будет!... И разрывы остаются сзади и в стороне. Алексеенко останавливает нас на какой-то просеке, собирает, подсчитывает.

К моему великому удивлению, почти весь взвод цел, не хватает четырёх человек.

– Ну, будете слушаться меня? – спрашивает Алексеенко своим тихим будничным голосом, но сейчас мы все уже смотрим на него другими глазами, до нас дошло, что он сделал.

– Запомните – (ну до чего же он говорит не по-военному!) – раз и навсегда: лучший способ выйти из-под минного налёта – бежать в сторону выстрелов».»

И снова на маленьком отрезке текста сконцентрирована большая история. Ничего не рассказано про Алексеенко с его тихим будничным голосом, а мы понимаем про него, если не всё, то многое. Старый, опытный солдат. Его команда выбита вся. Ему прислали абсолютно необстрелянных новобранцев. Ничему путному их в учебке не научили. Им не объяснили, как вести себя при минометном обстреле. И их выбьют. И новых пришлют. А потом и Алексеенко убьют.

Вся трагедия тотальной войны в нескольких абзацах. Даже в одном предложении. «К моему великому удивлению, почти весь взвод цел, не хватает четырёх человек». В нормальной жизни гибель четырёх человек – это гибель четырёх человек, а здесь парень с облегчением вздыхает: всего-то четырёх убили. И весь ложный пафос милитаризма снят, отброшен. Героем оказывается человек с тихим, будничным голосом, который знает, что крикнуть, чтобы вывести новобранцев из смерти для будущих боёв, не: «За Родину! За Сталина!», но: «кто жить хочет, за мной!»

Так написана вся книга. Интонация подкупает. Об этой интонации несколько по другому поводу (по поводу стихов Бориса Слуцкого) точно сказал Иосиф Бродский: «Способ, которым выживший рассказывает, если захочет, о том, как и почему он выжил…» Лев Разумовский захотел и рассказал… Например, о том, как он потерявший на войне руку, встречал в своём родном городе, Ленинграде, из которого его вывезли весной 42 года, вернувшихся с фронта солдат-победителей в июне 45-го:

«Меня зажали, оттеснили назад, и я, охваченный общим порывом, протискиваюсь вперёд к солдатам и отодвигаю плечом худую женщину, что-то выкрикивающую в экстазе.

Жидкие светлые волосы у неё разметались по плечам, платок сбился, в одной руке буханка хлеба, в другой – наполовину пустая бутылка водки.

– Чего растолкался? – сердито бросает она мне и, глядя светлыми злыми глазами, добавляет: – Понаехали тут!

– Становись! – и зелёно-серое с трудом и не сразу расцепляется с пёстрым.

И снова мерно стучат сапоги, и снова где-то вдали гремит оркестр, и снова шумит ликующая праздничная полупьяная толпа, но всё это уже там, позади, потому что я медленно, внимательно рассматривая выщерблины на панели, бреду назад, к нашему дому…»

Или о том, как он возвращался в Ленинград из госпиталя:

«Мы спешим к вокзалу. До отхода 15 минут. Сестра, Нисса, несёт мой рюкзак, аккуратно и плотно запакованный ею; мы минуем ступени. Платформа, поезд. Одиннадцатый вагон. Рядом с проводником стоит офицер НКВД.

– Ваши документы.

Показываю заранее приготовленные документы: справку из госпиталя, красноармейскую книжку, билет.

Офицер медленно просматривает все бумаги.

– Почему едете в Ленинград?

– Перевожусь в ленинградский госпиталь.

– На основании чего переводитесь?

– На основании вызова.

– Где вызов?

Нисса начинает нервничать. Часы на платформе показывают пять минут до отхода поезда.

– Вызов в рюкзаке. Я же предъявил все нужные документы.

– Мне не указывайте! Я знаю сам, что нужно. В Ленинград Вы не поедете.

– Дай рюкзак, я достану вызов! – Нисса начинает лихорадочно распаковывать рюкзак и срывает ноготь. По пальцу сильно струится кровь, она облизывает её и выворачивает из рюкзака какие-то тряпки, подарки, конфеты. Всё это летит пёстрой кучей на перрон.

– Вот вызов – смотрите.

Офицер просматривает вызов.

-- Раз Вы переводитесь в госпиталь, у Вас должна быть история болезни. Предъявите историю болезни.

(Не могу не напомнить, перед офицером НКВД стоит человек с ампутированной рукой. – Н. Е.)

– Это ещё зачем? Вы что – врач?

– Я сказал – в Ленинград Вы не поедете.

Где-то впереди слышен свисток, и паровоз отвечает протяжным гудком.

Нисса вытряхивает на перрон всё, что было в рюкзаке, и достаёт уложенную на самое дно историю болезни, потом беспорядочно запихивает назад всю кучу вещей.

Офицер листает историю болезни.

Поезд трогается.

– Идите в вагон, – говорит офицер, становясь на подножку. – Вот, держите пока Вашу липу, – суёт он мне ворох бумаг.

Прыгаю на подножку. Нисса передаёт мне раскрытый рюкзак.

– До свидания, Ниссочка! Спасибо за всё!

Захожу в вагон, волоча за собой рюкзак. Пачка документов – в зубах…»

Кстати, обратите внимание, как изменился мальчик, который вспыхивал от того, что пожилой солдат назвал его мародёром. Как в нём не вздрагивает обида, чувство бессильной ярости: здоровенный лоб, тыловая крыса, не пускает солдата в его родной город. Измывается: где история болезни? У однорукого. Прошедший сквозь ад, человек спокоен. Огрызается, естественно, но спокойно, уверенно. Его время научило, как следует реагировать на хамство держиморд.

Я процитировал не самые страшные, не самые шокирующие куски текста, для того, чтобы вы поняли: эту книгу надо прочесть. Это – одна из самых талантливых и честных книг о блокаде, военном деревенском тыле, детдоме, войне, госпиталях. Это книга о человеке, который сберёг человечность в аду, не забыл всё то, чего ему учили в ленинградской интеллигентной семье.

Есть один удивительный эпизод в блокадной части этой книги. Мальчик-дистрофик попадает в стационар. Ни о чём о другом, кроме как о еде, он думать не может и вдруг он слышит:

«Нет, это не так! – уверенно и авторитетно утверждает голос. – Джотто родился раньше Леонардо. Лет на двести. Джотто стоял у истоков раннего Ренессанса…» Мальчик с трудом добирается, буквально, доползает до того, кто рассказывает про Джотто дистрофикам. Это – архитектор Шольп. Мальчик его слушает. Про Джотто, про Канову, про Торвальдсена.

«– Обед принесли! Обед!

Мы расходимся, расползаемся по койкам, и я фиксирую сразу два чуда. Во-первых, сказка, нарисованная Шольпом, меня настолько увлекла, что я забыл о предстоящем обеде! И, во-вторых, – я хожу. Я ХОЖУ!»

Вот это ещё одна причина, по которой следует прочесть книгу Льва Разумовского. Она – человечна. Сквозь весь ужас войны, голода, боли прорывается человечность. Прочитавший эту книгу, никогда не забудет матроса, подложившего канат под голову тяжело раненного.

«Мои носилки рывком поднимают в воздух. Мне не видно заднего носильщика, но размеры переднего поражают меня. До чего ж огромный матросище! Могучая спина, бескозырка на затылке, ленточка во рту, а несёт так легко, почти без напряжения. Мои носилки ставят у самого борта. Я последний. Что-то кричат, баржа дрожит подо мной и начинает отваливать.

– Матрос! – кричу я, набрав силы.

– Что тебе?

– Что-нибудь под голову…

– Эх, браток, что же я тебе дам?

Большая кудрявая голова наклоняется надо мной. Широкие скулы, загорелое лицо, большой рубленый рот. Баржа отваливает от сходен, моему матросу что-то кричат с берега, а он растерянно оглядывается вокруг и вдруг бросается куда-то, а через секунду сует мне под голову свёрнутый канат – целую бухту.

Ослепительная улыбка белых крупных зубов, и гигантский прыжок с борта на уходящие сходни. Я вижу, как он там падает, но тут же встаёт во весь свой рост и машет мне бескозыркой. Все остальные на сходнях – по плечо ему…»

По-моему, этого доброго сказочного великана невозможно забыть. По-моему, Лев Разумовский не только в своей прозе поставил ему памятник. По-моему, дипломная работа скульптора Разумовского 1953 года, статуя «Лётчик», та, что стоит в Парке Победы, напротив нового здания нашей библиотеки, никакой не лётчик, а тот самый матрос, что подложил канат (целую бухту!) под голову тяжело раненого, чудом выжившего Лёвы Разумовского.

И это третья причина, по которой надо прочесть эту книгу. Городу надо знать своих героев. Лев Разумовский, лишившийся на войне руки, стал замечательным скульптором, прекрасным художником и … мастером игрушек. Поколения советских детей играли в игрушки, которые были сделаны фронтовиком Львом Разумовским. Плюшевого Карлсона все помнят, я надеюсь. Разумовский терпеть не мог, когда кто-нибудь напоминал ему про его руку. Одну журналистку, которая пришла брать у него интервью, он выгнал, поскольку она сразу взяла быка за рога: «Ага, значит, Вы и есть однорукий скульптор?»

             

По таковой причине этот факт я поместил в конец моей рецензии. Лев Разумовский умер в 2006 году. Сборник «Нас время учило» вышел посмертно. И его (ещё и ещё раз повторю) надо прочесть обязательно. По крайней мере, тем, кто живёт в нашем городе.    

 

Разумовский Л. Нас время учило... - СПб.: ООО "Журнал "Звезда", 2016 - 440 с + 24 с. вкл. фото. Доступно в РНБ: 2016-5/2517.       

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018