004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
20 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 41.

 

Fata libelli. Очень люблю эту латинскую поговорку: книги имеют свою судьбу. Вот и эта книга Себастьяна Хафнера: «История одного немца, 1914-1933» имеет свою судьбу. И какую судьбу, фантастическую. Жил в Германии начала ХХ века молодой интеллигент, учился на юриста, стал юристом. Хотел быть поэтом, но отец был категорически против. То есть, хочешь писать стихи, рассказы, новеллы, романы – сколько угодно, но пусть у тебя будет нормальная, интеллигентная, требующая высокой квалификации профессия. Работал в Верховном апелляционном суде Пруссии, начал печататься в солидном еженедельнике, писал рецензии на книги, спектакли. В 1938 году эмигрировал в Англию. Он не был коммунистом, евреем, гомосексуалистом, католиком, не принадлежал к тем группам населения, каковых нацисты преследовали прицельно, parexcellence. Ему просто надоело нацистское хамство. Он устал жить в стране, за которую стыдно. Сейчас я процитирую одно место из его книги, чтобы вы поняли, о чём я: «Национализм спортивных клубов, воцарившийся во время (первой – Н. Е.) мировой войны и сегодня подпитывающий нацизм; жадно-инфантильная радость, оттого что твоя страна на географической карте расползается всё более жирным, всё более широким пятном; триумфальное чувство «победы», наслаждение от унижения других народов; садистское удовольствие от страха, который внушает твоя страна; напыщенная национальная похвальба; онанистическая возня с «национальным мышлением», «национальными чувствами», «национальной верностью» – всё это было мне глубоко отвратительно».

А тут он ещё попал в лагерь военной подготовки. Дело в том, что нацисты издали такое постановление: к экзаменам и защите диплома не допускаются те выпускники вузов, что не прошли шестимесячную военную подготовку. Так что волей-неволей Себастьян Хафнер (тогда ещё Раймунд Претцель) отправился в город Ютербог. И ему там, в этом лагере военной подготовки… понравилось. Ему понравилось ходить строем, орать дикие песни, стрелять, драться с соседними казармами. Он с ужасом почувствовал, что превращается… в фашиста. Ещё цитата из книги Хафнера: «Совершенно естественно и неизбежно наша дискуссия перешла в обсуждение готовности к войне. «Если бы только мы успели, как следует вооружиться! Но нам этого не позволят», – сказал кто-то. «Уже позволили, – отвечал другой, – они знают: даже если у нас мало солдат, то самолётов и лётчиков достаточно. Прежде чем нас разобьют, мы за одну ночь разнесём Париж в пыль!» (…) Я замечаю, что уже давно не имел возможности употребить в своём рассказе слово «я». Попеременно я использовал то «они», то «мы»; не возникало надобности в первом лице единственного числа. В этом – соль того, что произошло с нами в лагере военной подготовки. Отдельная личность каждого из нас перестала играть какую бы то ни было роль; она оказалась выключенной, ей объявили мат; она, так сказать, не принималась в расчёт на этой шахматной доске. Только ночью можно было вспомнить о своём «я», когда ты внезапно просыпался среди многоголосого сопения и храпа своих товарищей. Только эти часы оставались для того, чтобы отдать себе честный отчёт в том, что с тобой здесь происходит, и занять последнюю оборонительную позицию вокруг своего собственного «я». (…) Когда совсем недавно при тебе грозились разнести Париж в пыль, разве не прошёл через твоё сердце нож? Почему же ты промолчал? Почему ты ничего не сказал? А что я должен был сказать? Что-нибудь вроде: жалко Парижа? Наверное, нечто подобное я даже и сказал. Сказал? Точно не помню. В этом случае мне бы наверняка ответили: «Конечно, жалко». А дальше что? Сказать что-нибудь мягкое, обтекаемое было бы куда трусливее и лживее, чем просто промолчать. Тогда что нужно было сказать? «Отвратительно, бесчеловечно, ты сам не понимаешь, что ты несёшь…» Бесполезно, совершенно бесполезно. Они бы даже не разозлились. Скорее, посмотрели бы с недоумением. Наверняка рассмеялись бы. Или пожали бы плечами (…) Днём не было времени думать. Днём не представлялось возможности быть отдельно существующим «я». Днём товарищество было счастьем. Вне всякого сомнения, в таких «лагерях» процветало своего рода счастье – счастье товарищества. Кто посмеет отрицать, что в человеческой душе живёт настоятельная потребность, жажда этого счастья и что в нормальной, гражданской, мирной жизни этого счастья как раз и не сыскать? Я, во всяком случае, не осмелюсь. Зато я совершенно точно знаю и утверждаю со всей возможной резкостью: это счастье, этот дух товарищества может стать одним из ужасающих средств расчеловечивания – и в руках нацистов как раз и стал таковым. Это – великая приманка, лакомая наживка нацизма. Алкоголем товарищества, который, конечно, нужен человеческому душевному организму они споили немцев, довели их до настоящей белой горячки. (…) Товарищество неотделимо от войны. Товарищество – одно из сильных утоляющих боль и печаль средств, к которым прибегают люди, вынужденные жить в нечеловеческих условиях. Товарищество делает невыносимое «выносимей». Оно помогает выстоять перед лицом смерти, грязи и горя. Оно опьяняет. Оно позволяет забыть потерю всех даров цивилизации, замещая все эти дары собой. Товарищество освящено жестокой нуждой и горькими жертвами. Но там, где оно отделено от жертв и нужды, там, где оно существует только во имя самоценного опьянения и удовольствия, там оно становится пороком. (…) Товарищество – чтобы начать с самого главного – полностью устраняет чувство личной ответственности. Оно, по существу, и есть мощное антицивилизационное средство. Всеобщее распутство товарищества, которым нацисты соблазнили немцев, унизило этот народ до самой последней степени».

Если из школьной программы ещё не удалили повесть Гоголя «Тарас Бульба», то как бы мне хотелось, чтобы умная учительница литературы прочла эти рассуждения немецкого антифашиста после зажигательного монолога Тараса Бульбы о ТОВАРИЩЕСТВЕ. Это – в скобках. «Паки возвратимся на первую повесть», как писывал протопоп Аввакум. Молодой человек понял, что в сложившихся немецких условиях ему придётся очутиться в армии и сполна испытать счастье боевого товарищества, стирая в пыль Париж, Ленинград, Варшаву, Белград, а ему этого не хотелось. Как не хотелось ему, чтобы его страна, страна писателя Гёте, музыканта Баха и политика Ратенау превращалась в уголовную шайку, от коей брезгливо постараниваются другие страны и народы. Он принял решение: эмигрировать. Посоветовался с отцом, старым прусским чиновником. Их диалог тоже стоит процитировать почти полностью:

«И что ты собираешься делать за границей?» – спросил отец. В этом вопросе прозвучал его старый скепсис; глаз опытного юриста сразу различило наислабейший пункт моего плана, но спросил отец таким усталым голосом, что я понял: он задаёт вопрос для проформы и готов принять любой ответ.

Я что-то ответил, постаравшись облечь полное отсутствие серьёзных планов в сколько-нибудь приемлемые красивые слова.

«М-да, – сказал он с печальной, сочувственной улыбкой, – звучит не слишком-то многообещающе, верно?»

«Да, – ответил я, – а на что мне надеяться здесь?»

«Я только опасаюсь, – отец оживился и заговорил строже, чем ему самому, наверное, хотелось, – что ты до сих пор не избавился от кое-каких иллюзий. Там, за границей, никто не ждёт нас с распростёртыми объятьями. Для каждой страны эмигранты всегда в тягость, а куда как скверно чувствовать, что ты кому-то в тягость. Одно дело – если ты приезжаешь в другую страну посланцем иной культуры, которому есть что делать, есть чему учить, есть, что с собой принести: и совсем другое – если ты побит и ищешь убежище».

«Разве нам совсем нечего принести с собой за границу? – спросил я. – Если вся немецкая интеллигенция, вся литература, вся наука эмигрирует, какая страна не будет рада получить такой подарок?»

Отец поднял руку, а потом медленно, устало её опустил. «Банкроты, – сказал он, – конкурсная масса. Когда ты удираешь, ты падаешь в цене. Погляди на русских. Эмигрировала элита. Теперь генералы, государственные советники и писатели радуются если им удаётся устроиться в Париже официантами или таксистами».

«Может быть, они предпочитают быть официантами в Париже, чем чиновниками в Москве?» – сказал я.

«Может быть, – отвечал отец, – а может быть и нет. Хорошо рассказывать о чём-нибудь до того, как оно произошло…» (…)

Спустя несколько дней отец предложил мне свой план.

«Ты сдаёшь асессорские экзамены, как это и было предусмотрено… Затем ты берёшь отпуск на полгода и уезжаешь для работы над диссертацией. Допустим, в Париж. Там ты ищешь работу и осматриваешься. Сумеешь устроиться – прекрасно! Если же нет, то у тебя всегда есть возможность вернуться. На всё это потребуется год, а кто может сказать, что будет через год?» (Разговор происходит летом 1933 года. – Н. Е.)

Я боялся только, что в течение этих пяти месяцев, пока я буду здесь готовиться к экзамену, неизбежно начнётся превентивная война западных держав против Гитлера, и я буду вынужден принять в ней участие на неправедной стороне.

«Неправедной? – переспросил отец. – Неужели ты считаешь, что французская сторона была бы для тебя праведной?»

«Да, – решительно ответил я. – В данном случае – да! Обстоятельства таковы, что Германия может быть освобождена только зарубежными странами»

«О боже! – с горечью воскликнул отец. – Быть освобождёнными зарубежными странами! Да ты сам не веришь в то, что сейчас сказал. Помимо всего прочего, никого нельзя освободить против его воли. Таких примеров не было, нет и не будет. Если Германия захочет освободиться, ей придётся это сделать собственными силами»

«И ты видишь какой-нибудь путь…?»

«Нет»

«Значит, остаётся только…»

«Это «значит» нелогично, – заспорил отец. – Один путь перекрыт, но отсюда не следует, что есть другой путь…»

«Но тогда не остаётся вообще никакой надежды?»

«Да, – ответил отец, – пока да…»

В общем, автор книги «История одного немца» уехал в Париж в 1934 году. И попал в знаменитый февральский фашистский мятеж в Париже. Три дня хулиганьё громило город. Хулиганы (они же фашисты) когда вырываются на улицы, валят всех подряд, в основном, слабых. Хафнер (тогда ещё Претцель) понял одну страшную и важную вещь: Франция слишком цивилизованная страна, чтобы дать отпор фашистскому хулиганью. Он вернулся в Берлин. Уехал в Англию в 1938 году после принятия нюренбергских законов, фактически ставивших немецких евреев вне права. Юристу и либералу это было уж совсем нестерпимо.

Он уехал в Англию, не зная английского. Французский он знал блистательно, а английский так себе. Искал работу. Знакомый немецкий издатель, тоже эмигрант, предложил ему написать книгу воспоминаний. Хафнер (то есть, Претцель) усмехнулся: «Мне 31 год и я эмигрант, не политик, не учёный, не писатель, начинающий юрист, кому нужны мои воспоминания и размышления». Издатель ему объяснил: «Ты помнишь первую мировую, революцию, времена гиперинфляции, канун нацизма, начало нацизма – напиши. Это интересно…» Уговорил. Раймунд Претцель взялся за работу. Выбрал себе псевдоним: Себастьян Хафнер. (В Германии оставались его отец, мать и брат). В воспоминаниях своих чуть изменял ситуации. Его отец, скажем, видный немецкий педагог, в книге он – юрист etcetera. Пока Хафнер писал книгу по-немецки, он выучил английский так хорошо, что стал работать в крупнейшей газете Великобритании «Обсервере». И проработал там колумнистом до 1952 года.

Дописал свою первую книгу он в 1939 году. Началась вторая мировая война. В 1940 на лондонцев посыпались немецкие бомбы, и лондонцам стало как-то не до воспоминаний и мыслей молодого немецкого эмигранта. Книга осталась в письменном столе у Себастьяна Хафнера, ставшего со временем известным немецким публицистом и историком, автором биографий Черчилля и Бисмарка, лучшей (по-моему) книги о Гитлере («Комментарии к Гитлеру»), исследования о Ноябрьской революции в Германии. А его самая первая книга «История одного немца» так и лежала в его письменном столе. Хафнер умер в 2002 году. Его сын, Оливер Претцель, разбирал архив отца и обнаружил эту книгу. И опубликовал её. И она вошла в топ-лист самых продаваемых в 2002 году книг в Германии. А в 2016 году она издана по-русски. Великолепная книга. Одна из лучших книг о фашизме и об интеллигенте, угодившем в фашизм.

Хафнер Себастьян. История одного немца: Частный человек против тысячелетнего рейха / Пер. с нем. Никиты Елисеева под редакцией Галины Снежинской. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. — 448 с. Доступно в РНБ: 2016-3/22588.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018