004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 46.

 

Живёт в Петербурге поэт. Михаил Яснов. Он стал известен своими детскими стихами. Кто же не знает стихи про мамонта, папонта и дедонта? Или про цыплёнка, который был весел, поскольку весил совсем немного? Кроме того, в более узких кругах Михаил Яснов известен своими переводческими работами, ибо перевёл он Бодлера, Превера, Верлена, Аполлинера, Рембо, чуть не всю французскую поэзию… и чуть не всю якутскую. Здорово перевёл. А в ещё более узких кругах Михаил Яснов известен, как поэт, совсем и вовсе не детский, а очень взрослый. То есть, необходимая детскость (не инфантильность, заметьте), но детскость, свежий, будто промытый взгляд на мир сохраняется и в его взрослых стихах, но это … взрослые стихи, даже если они написаны о детстве:

Я не увижу знаменитого фетра

папиной шляпы: по воле ветра

она улетела в Крюков канал.

Папа честил непогоду с яростью,

а я с моста своего, как с яруса,

взглядом полёт её догонял.

Шляпа была дорогой и новой,

а лёд топорщился двухметровый,

но каждый шаг грозил полыньёй.

крутилась позёмка, чернели тени,

и шляпа лежала на этой сцене,

пока вдоль канала мы шли домой.

Я не увижу многого. Папа

вернулся домой с войны, а потом с этапа

и все свои записи сжёг тотчас.

Вот шляпа – это другое дело.

Он надевал её так умело,

чтоб никто не увидел папиных глаз.

Это и называется «теснота стихового ряда» по Юрию Тынянову. В 18 строчках вбита жизнь поколения. Читатель стиха (а другие стихов не читают) сходу опознает иронически перетолкованную хрестоматийную строчку Мандельштама: «Я не увижу знаменитой «Федры» в старинном многоярусном театре…» И улыбнётся сначала, чтобы улыбка потом в начале последнего шестистишия чуть подувяла, когда снова эхом отзовётся старое стихотворение Мандельштама: «Я не увижу многого. Папа вернулся с войны, потом с этапа…» У этого поколения была своя трагедия. Страшнее, потому что эта трагедия была вынуждена быть безгласной, немой, бессловесной («и все свои записи сжёг тотчас»). И ничего не рассказывал. Потому что можно погубить не себя, сына, жену. Отпечаток трагедии, в которой погибал не герой, но хор, был в глазах, но «Вот шляпа – это другое дело. Он надевал её так умело, чтоб никто не видел папиных глаз» (Курсив мой – Н. Е.).

«Мы – дети этой трагедии, немой, бессловесной, безгласной, нам самим предстояло разобраться в расстановке фигур, в оценке персонажей», – вот ещё о чём эта баллада про смешной случай с папиной шляпой. Детским поэтом и переводчиком Яснов стал не от хорошей жизни. Первые свои стихи Яснов напечатал в 30 лет в журнале «Юность». Это были шесть стихотворений такого класса, что тогдашние читающие подростки запоминали их наизусть: «Помяну в этот вечер Елену, всё ждала, всё бродила одна… Словно жгут наложили на вену, стынет память и речь холодна. Ускакали троянские кони, руки сбиты уздечками дней – вот и помнится след на ладони, только след на ладони твоей». Ну, куда с такими настроениями в советскую бодрую поэзию?

Один ход – к детям, французам, якутам. Так и получилось, что полностью к читателю Яснов пришёл только после перестройки. Сейчас выпустил главную свою книгу: «Единожды навсегда. Избранные стихотворения, 1965-2015». Предисловие написал Дмитрий Быков. Прекрасный, умный текст. Быков исключительно умело помещает поэта Яснова в ряд и великолепно демонстрирует то, что поэт Яснов – вне ряда. Это и есть главный парадокс любого настоящего поэта. Любой настоящий поэт в ряду … своего поколения, своей компании, своей традиции, которой он верен, и в то же время он – вне ряда. Он сам по себе. Тем он и интересен. Он типично-уникален или уникально-типичен.

Конечно, Яснов – типичный ленинградский (или петербургский) поэт. Поэт акмеистической ясности, чётких поэтических формул, приближающихся к афоризмам («и сердце замирало, будто знало, что осень – лишь метафора беды»), поэт уважения к читателю. Не заискивания перед читателем – сделать всё, чтобы он меня купил-прочёл; не презрения перед гипотетическим «доильцем сплетен» (да, ему бы только дюдик для отвала башки читать, а я ему – стихи, да, пошёл он, буду я стараться!), но … уважения. Читатель стиха умён и образован, даже если для отвала башки он читает дюдики, значит, писать для него надо … интересно. Он поймёт. Он – умный. Да и что ж тут не понять в такой, например, балладе, посвящённой учителю Яснова, Алексею Михайловичу Адмиральскому? Яснов занимался в детстве в литклубе «Дерзание», знаменитом детском ЛИТО при Дворце пионеров. Детей там воспитывали и обучали два прекрасных педагога: Алексей Адмиральский и Нина Князева. Вот такую балладу на смерть своего учителя написал Яснов:

Я помню больницу, в которой лежал

мой друг и учитель. Так было.

За окнами ветер скрипел и визжал,

дыханьем стекло залепило.

Трясло наш автобус. Качались вразброс

десятки баулов и сеток.

Под Гатчиной снег все дороги занёс.

В него мы сошли напоследок.

Приехали рано, часам к десяти.

Стоял за деревьями корпус.

Ветрило, и снег заставлял нас идти,

закутавшись в шубы и сгорбясь.

Ни звука за дверью, и в окнах темно.

Однако открыли нам вскоре.

Больным в это время крутили кино.

Была тишина в коридоре.

Мы ждали, пока нам войти разрешат

под своды огромной палаты.

В конце коридора трещал аппарат.

Нам долго искали халаты.

И вот мы вошли, чтобы сесть на кровать

и здесь, не промолвив ни слова,

в чужом человеке с трудом узнавать

черты и приметы родного.

Он клал полотенце на высохший лоб,

и нам было жутко обоим,

когда поминутно он кашлял взахлёб

и сплёвывал лёгкие с гноем.

Сказал мой товарищ: «Ты нынче неплох…»

В ответ ни движенья ни вздоха.

Больной нас оглядывал медленно… «Ох,

Как плохо, – сказал он, – как плохо!..»

Ещё мы не знали, следя, как разброд

больные снуют вдоль палаты,

что это случится: умрёт он, умрёт

в канун символической даты.

Сенатская площадь. Декабрьский мороз.

Перхота картечных салютов…

Под Гатчиной снег все дороги занёс,

века и часы перепутав.

Я помню то время – за дальней чертой,

вернее, за замкнутым кругом, –

когда во Дворец пионеров зимой

пришёл он заведовать клубом.

В то время, горластых, нас было не счесть,

и в тяжбе с абстрактною ложью

такие понятья, как долг или честь,

нам были всех прочих дороже.

Какой был восторг – прибежать, принести

полмира в словах угловатых,

когда мы сходились в начале шести

в начале шестидесятых!

Он стулья носил. Он сажал нас за стол.

Он дверь открывал без опаски.

Он с нами беседы высокие вёл.

Он был настоящей закваски.

Ещё мы не знали, что не было сил,

что времени выпало мало…

«Нас пестовал Пестель, Рылеев растил», –

как Таня когда-то писала.

Я помню то утро, когда мы гурьбой,

внезапную горечь изведав,

стояли у гроба. Молчал за спиной

холодный канал Грибоедов.

Стояли у первых незримых дверей,

как буквы в одном алфавите,

Володя и Лена, и Марк, и Андрей,

и Коля, и Гена, и Витя…

Как много нас было! Любой был нам друг,

и шире не виделось круга.

Куда всё девалось? Как замкнут наш круг!

Как мы далеко друг от друга!

А там, в той дали, где лелеют простор,

где зрелости ждут не дождутся,

там катит автобус до Пушкинских гор,

там всё ещё песни поются.

там сразу по Гатчиной – всё неспроста,

там ссылки, цитаты и сноски,

там наших стоянок таятся места,

там наших стихов отголоски…

Но голос далёкой травою порос,

но пеплом покрыта страница…

Под Гатчиной снег все дороги занёс,

и негде от ветра укрыться.

Между прочим, в этой балладе ясней ясного все особенности того ряда, к которому принадлежит Михаил Яснов. На уровне, скажем, лексическом. Евгений Рейн объяснял Иосифу Бродскому: «Накрывай свой текст невидимой тканью так, чтобы исчезли все прилагательные. Нужно, чтобы оставались только глаголы и существительные». Это правило жёстко соблюдено в балладе Яснова. Минимум прилагательных. Глаголы и существительные. На уровне, скажем, метафизическом. При всём старательном погружении в быт: автобус, больница, халаты, киносеанс для больных, Яснов так же погружён в историю, в культуру. Восстание декабристов для него (а, значит, и для его читателя) не менее реально, не менее вещно, чем больные бродящие вдоль палаты. На уровне, рецептивном, воспринимательском. Зашкаливающая эмоциональность этой интеллектуальной поэзии. Эмоциональность на грани сентиментального фола, но никогда не переступающая эту грань. Слёзы подступают к глазам, но их сдерживают.

Да. Это одна из системообразущих … скреп питерской поэзии: сильная эмоциональность умных стихов. Здесь все эмоциональны от «Аполлона в снегу», Александра Кушнера до ироничного Льва Лосева. Стоит сказать ещё об одной особенности ряда, в котором стоит и из которого выделяется поэт Михаил Яснов. Приятие жизни. Как бы тяжело тебе ни было, ты вслед за Бродским готов сказать: «покуда мне рот не забили глиной, из него будет вырываться лишь благодарность». Прочтите главную книгу поэта Яснова. Почувствуйте… благодарность.

Яснов, М. Единожды навсегда: Избранные стихотворения, 1965-2015. Предисл. Д. Быкова. – М., Время, 2017. – 480 с. Доступно в РНБ: 2016-2/3730.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018