004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
23 | 04 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 52

 

Есть одна особенность русской культуры, нашей культуры, которая мне не нравится. «Культ личности», нарушение первой заповеди: «Не сотвори себе кумира». Постараюсь объясниться: вот в Англии есть Шекспир. Вокруг него – компания друзей и врагов: елизаветинцы – Бен Джонсон, Бомон, Грин, Марло, Флетчер… Вот в России Пушкин. Разумеется, и вокруг него была компания, были и друзья, и враги. И кто зацепился в общественном сознании? Кюхельбекер? Дельвиг? Баратынский? Николай Полевой? Один лишь Дантес, потому что Герострата нипочём не забыть. Можно забыть жертву и жертв преступления, но преступника-то нипочём не забудешь.

Немножко поломали эту традицию вбивания в землю всех вокруг одним великим человеком два русских поэта: Борис Слуцкий и Иосиф Бродский. Вот вокруг них – компании. Вокруг Слуцкого – фронтовая, условно говоря «ифлийская» поэзия; вокруг Бродского – столь же условно и несправедливо насмешливо говоря «ахматовские сироты».

Я об этом подумал, когда взял в руки толстенный том в бумажной обложке: «Вадим Борисов. Статьи, документы, воспоминания». Тест – прост. Сейчас я спрошу у Вас, кто такой Солженицын или Пастернак? В данном случае совершенно неважно, как Вы относитесь к гению русской прозы и гению русской поэзии. Важно, что Вы о них знаете… А вот я спрошу Вас: а кто такой Вадим Борисов? Некоторое замешательство: а кто это такой?

Мне это обидно. После всех своих диссидентских неприятностей Вадим Борисов на гребне перестроечных свобод был назначен заместителем главного редактора журнала «Новый мир». Это он, Вадим Борисов, пробил первую публикацию на родине романа «Доктор Живаго». Это он опубликовал первый, выверенный по рукописи, текст прославленного романа, он тщательно прокомментировал текст, поскольку работал с черновиками и вариантами «Доктора Живаго» задолго до того, как это стало разрешено. Работал тогда, когда это было не то, что разрешено, а фактически запрещено. Поддерживал уровень русской культуры, елико возможно.

И вот его никто не знает, за исключением узкого круга друзей. Обидно. Мне – обидно. Несправедливо. Есть и ещё один мотив в этой моей обиде на историческую несправедливость. Если внимательно прочесть все статьи Вадима Борисова советского времени, помещённые в первом разделе книги, все те статьи, которые он печатал на свой страх и риск в неподцензурных, тамиздатских изданиях («Молва и споры», предисловие к сборнику «Август 14-го читают на родине», 1973; «Личность и национальное самосознание», статья из сборника «Из-под глыб», 1974; «В поисках пропавшей истории», полемика с Григорием Померанцем и Борисом Шрагиным в журнале «Вестник РСХД», 1978, № 125), то можно убедиться в двух вещах. Одна из них лежит на поверхности, это банальность, «Binsenwahrheit», как говорят немцы, плоская истина, но плоская истина не перестаёт быть истиной. Более того, именно она-то чаще всего и забывается.

Так вот: читая эти статьи Вадима Борисова, убеждаешься в том, что нормальное живое развитие русской общественной мысли в поздние годы советской власти шло в абсолютно ненормальных условиях, в условиях подполья, подстолья, андерграунда. Все те проблемы, о которых рассуждает и о которых спорит Вадим Борисов: соотношение личностного и национального, степень свободы в обществе, границы толерантности в религиозном сознании – все они живы и актуальны и все они, именно так и обсуждаются сейчас и здесь на том же самом уровне, что был достигнут тогда в 60-70-е годы ХХ века.

Есть и вторая вещь, в принципе, тоже заметная, но не такая уж плоская. Позиция Вадима Борисова, гонимого православного диссидента 60-70-х, это современная официальная идеологическая позиция. Если и есть какая-то идеология в современной России, то её основные постулаты были сформулированы Вадимом Борисовым, его друзьями по сборнику «Из-под глыб», Солженицыным, само собой. И вот это совсем интересно, потому что Вадим Борисов забыт плотно. Забит и задвинут в самый дальний ящик общественной памяти.

Впрочем, это не к нему одному относится. Вся диссидентская субкультура, героическая и жертвенная, победив, канула в Лету. Прекрасное название прекрасного рассказа Хемингуэя: «Победитель не получает ничего», ко многим российским ситуациям относится, и к диссидентской, в частности. Или, в особенности. Тем достойнее попытка издателей почти 500-страничного сборника «Вадим Борисов. Статьи, документы, воспоминания» напомнить обществу об одном из несправедливо забытых.

Структура сборника такова: первый раздел – статьи самого Борисова. Тамиздатские, немногие официальные, их, вообще-то, две: «Идеальный библиотекарь» о Николае Фёдорове («Альманах библиофила». – 1979. –№ 7) и «Биограф света. Живописный мир Бориса Биргера» (относительно этой публикации нельзя даже сказать, что она была совсем уж официальной, полуофициальной, так скажем. Замечательный русский художник второй половины ХХ века, Борис Биргер, был вышиблен из всех официальных обойм советского изобразительного искусства, зато весьма и весьма котировался на Западе, в том числе и на социалистическом. Поклонником его искусства был министр иностранных дел ГДР, Лотар Больц. В 1981 году решили устроить выставку работ Бориса Биргера, у которого в СССР отродясь никаких официальных выставок не было. Выставка, честь по чести, с каталогом. Предисловие к каталогу Борис Биргер предложил написать своему другу Вадиму Борисову. Тот и написал, украсив предисловие эпиграфом из «Заблудившегося трамвая» запрещённого на родине Гумилёва: «Понял теперь я: наша свобода – только оттуда бьющий свет…» Немцы перевели предисловие и издали. Кстати, у нас в библиотеке этого гэдэрэшного каталога нет…); написанные во время перестройки и после неё «История создания романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», послесловие к первому книжному изданию в России романа, фундаментальное, добросовестное, тщательное, документированное исследование; «Имя в романе Бориса Пастернака «Доктор Живаго»», столь же фундированное исследование ономастики книги, опубликованное в 1992 году в сборнике «Пастернаковские чтения»; «Оптина пустынь», статья в журнале «Наше наследие». – 1988. – № 4, из которой я с некоторым удивлением узнал, что прославленное православное старчество, во-первых, довольно позднее явление, а, во-вторых, с самого начала было встречено в штыки и официальной самодержавной Россией и официальным православием; «Георгий Федотов» и «Фёдор Степун», вступительные заметки к публикациям статей двух русских мыслителей начала ХХ века, в журналах «Новый мир» за 1989 и 1991 годы, соответственно; написанная в соавторстве с Фёдором Перченком и Арсением Рогинским статья о до сих пор мало известном у нас содружестве интеллигентов предреволюционной и советской России, Приютинском братстве «О социально-психологических источниках учения В. И. Вернадского о ноосфере», опубликованная в 1990 году в сборнике «Механизмы культуры»; редакционная статья в первом номере нового журнала «Новая Европа» за 1992 год; доклад на собрании католической молодёжи Италии в Римини в 1991 году, опубликованный в № 1 журнала «Звезда» за 1992 год. Вот и всё.

Я для чего так долго тянул это предложение? Чтобы вы поняли: с 1973 по 1992 годы он написал 13 статей. На пол-книги. На 240 страниц. То есть, это был не лихой журналист, с лёгкостью (впрочем, кажущейся) катающий колонку за колонкой, статейку за статейкой (им тоже земной поклон, без них тоже заглохла бы нива жизни и культуры), нет, это серьёзный исследователь, чуть не каждую свою статью, оснащающий серьёзным справочно-библиографическим аппаратом. Ему учёным быть. Кабинетным, спокойным учёным, филологом, историком, писать монографии, а его угораздило оказаться … среди подпольщиков; перебиваться случайными заработками, только под конец существования советской власти получить постоянное место работы в ведомственном журнале: «Гипротеатр» (Государственный институт проектирования театральных зданий).

А он и собирался быть историком. Блестяще окончил исторический факультет, был аспирантом видного советского медиевиста, Черепнина. Но вошёл в круг Солженицына, стал помогать писателю собирать материалы для исторического романа «Август 14-го», вообще, стал помощником Солженицына и прощай аспирантура, прощай, диссертация. Друг Вадима Борисова, Владимир Тольц, цитирует воспоминания замечательного советского историка Зимина: «Вадим Борисов. Умные, добрые глаза разночинца XIXвека. Занимался церковью при Киприане. И вдруг оказалось, что был близок к Солженицыну. И всё. В ведомстве отказали состоять. Начались мытарства. И никто не помог. Все сделали вид, что ничего не произошло. Был человек в секторе – и нет его. А Вадим начал размышлять о судьбах России, об истории (см. сборник «Из-под глыб», вышедший в Париже). Что-то ждёт его в жизни?»

Собственно, об этом, что его ждало в жизни: другие разделы книги. «Документы». Самый короткий раздел. Короткое фактографическое сообщение Павла Нерлера о первом, после гибели поэта, официальном мандельштамовском вечере 13 мая 1965 года в МГУ. Вечер вёл Илья Эренбург. В зале сидела вдова поэта, Надежда Яковлевна Хазина (Мандельштам). Читали стихи Мандельштама, артисты и студенты Университета. Пять стихотворений Мандельштама прочёл студент истфака, 20-летний Вадим Борисов. Надежда Мандельштам тут же написала Илье Эренбургу записку: «Эренбургу (лично). Илья Григорьевич! По-моему, такой уровень и такое чтение, как читал этот чёрный мальчик, в тысячу раз выше, чем могло бы быть в Союзе всех писателей. Скажи мальчику, как он чудно читал. Надя».                        

Вот так Вадим Борисов познакомился и подружился с Надеждой Мандельштам. Затем дневниковые записи Вадима Борисова о встречах с Надеждой Мандельштам и Натальей Евгеньевной Штемпель, женщиной, дружившей с Мандельштамами во время воронежской ссылки поэта и сохранившей рукопись – «Воронежские тетради», стихи Мандельштама, 1935-37 годов. Одно предложение из дневниковых записей Вадима Борисова я процитирую, оно важное и для него, и для культуры, которой он служил бескорыстно и отважно: «Я шёл и думал, что не должны быть забыты имена людей, не ставших «людьём» в те страшные годы и облегчивших Мандельштаму воронежскую ссылку». Да, это была одна из задач преследуемой, загоняемой в подполье культуры не забыть не только Геростратов (их и так запомнят, вон сколько трупов набили: 15 томов одного только «Ленинградского мартиролога» и конца краю не видно), но и порядочных, смелых, добрых людей.

Следующий документ: «Показания Вадима Борисова на допросе в КГБ по делу Г. Г. Суперфинна 5 июля 1973 года». Габриэль Суперфинн, филолог, ученик Юрия Лотмана, тогда один из редакторов подпольного правозащитного бюллетеня «Хроника правозащитного движения». За это и был арестован. За это и был приговорён к пяти годам заключения и двум годам ссылки. Вадим Борисов отбился грамотно. Все показания на двух страничках: «Я считаю, что Суперфинн Г. Г. по своим политическим взглядам не выходит за рамки социалистической идеологии. Его суждения по вопросам политики, морали, общественной жизни и нашей действительности не противоречат облику советского человека, хотя всегда отличались самостоятельностью мысли» – и идите подальше пинкертоны. Габриэль Суперфинн в этом же сборнике вспоминает: «Во время моего заключения (1973-1978 годы) имя «Дима» в памяти вызывало прилив тепла. Он (вместе с Дмитрием Михайловичем Шаховским) был у меня в ссылке осенью 1978 года».

Последняя публикация в разделе «Открытое письмо А. И. и Н. Д. Солженицыным» 1992 года. Строго говоря, оно не очень-то и открытое. Оно было отправлено чете Солженицыных и распространено среди друзей и знакомых Вадима Борисова. По российской привычке (по-моему, неверной) Вадим Борисов не стал выносить сор; по российской политической традиции (по-моему, неправильной) Вадим Борисов не стал отвечать ударом на удар, чтобы не нанести вред общему с Солженицыным политическому и идеологическому делу. Странное дело, но именно это письмо и его своеобразное распространение кое-что объяснило мне в загадке сталинских публичных процессов.

История получилась … достоевская. Российская получилась… история. С начала 70-х годов Вадим Борисов – один из самых верных соратников Солженицына; один из его «невидимок» (так называется глава, посвящённая подпольным помощникам Солженицына, в его мемуарах «Бодался телёнок с дубом»). В день ареста Солженицына Вадим Борисов приезжает к нему на квартиру и вместе с женой писателя ждёт, чем завершится арест. Дело могло завершиться арестом самого Борисова. Дома его ждали двое детей и беременная жена. Он провожал жену Солженицына, когда ту выпустили к мужу. Он стал одним из подпольных работников Фонда помощи политзаключённым Солженицына. Распределял продукты, деньги семьям политзаключённых.

О его жизни в это время все мемуаристы хорошо пишут в третьем разделе книги, но лучше всего об этом написал Анатолий Найман: «Он был лишён права работать в филологии так же, как в истории. От той категории людей, что предпочитает слышать о других отдалённый звон, чтобы, чем невнятней звук, тем к более решительным склоняться умозаключениям, до меня пару раз доходили о нём слова копеечной пренебрежительности: а что он такого сделал? Всё ссылается на гэбэ, перекрывшее ему воздух? На это можно и нужно не отвечать. Но неоднократно было: он звонит, что недалеко от дома, забрал дочку из детсада, хотел бы зайти. Я смотрю в окно: они идут через двор, за ним трое мужиков, один останавливается у овощного ларька, другой в нашем подъезде, за третьим не услеживаю. Я одеваю свою дочку. Мы вчетвером выходим гулять в ближайший парк, они сзади, и сбоку, и в автомобиле. Ничего страшного, но ненормально и угнетающе. Борисов жил так годами, постоянно на краю ареста, и малых детей прибавлялось. Когда вышла книга Прохорова «Повесть о Митяе», он увидел её у меня и с улыбкой, больше всего похожую на извиняющуюся за то, что не окорачивает себя, как бы должен был по кодексу крутого или безукоризненно воспитанного джентльмена, каким подлинно был, проговорил: «Это была моя аспирантская тема»».

Он выполнял любые поручения Александра Солженицына, которые долетали до него из американского далека. Когда Солженицын попытался переправить свою старую, сошедшую с ума тётю Ирину Ивановну Щербак из Георгиевска в Вермонт, Вадим Борисов отрядил за старушкой целую экспедицию. Об этом … происшествии очень ярко вспоминают Виктор Дзядко и Вера Лашкова.

Виктор Дзядко: «Когда мы с Верой Лашковой собирались ехать на разведку в Георгиевск, Люша Чуковская сказала, что надо купить старушке маслин. Перед этим Люша очень смешно рассказывала, как Ирина Ивановна заказала ей сельдь «залом» и рыбу «шимайку» и Люша пошла в магазин «Рыба» на ул. Горького. Там стояла огромная очередь, и Люша, понимая, что ей сквозь народ не прорваться, закричала продавцам через весь отдел: «А у вас есть сельдь залом и рыба шимайка?» Очередь оцепенела. Так вот, мы привезли маслины, которые тогда нигде, кроме валютных магазинов «Берёзка», тогда не продавались. Ирина Ивановна попробовала, а потом стала в нас этими маслинами швыряться, потому что привезли «гадость, а не маслины»».

Вера Лашкова: «Мы приехали за Ириной Ивановной рано утром, а поезд наш уходил где-то через час-два. И вдруг она упёрлась: никуда не поеду! Как-то мы её всё же уговорили. Добрались до станции, с трудом подняли её в вагон; идём по коридору, подходим к нашему купе, кто-то из нас открывает туда дверь. Ирина Ивановна остановилась на пороге, посмотрела и спокойно, надменно сказала: «Я в эту Бастилию не пойду…» (…) В общем, прибыли мы на Курский вокзал, где на перроне нас должен был встречать Димка с креслом-каталкой. Он нас встретил. Ирину Ивановну усадили в эту каталку, нас ждало такси. Но, когда мы покатили её по перрону – а вся эта «операция» происходила в глубокой тайне, потому что мы, естественно, опасались возможных препятствий со стороны властей – она вдруг стала кричать совершенно дурным голосом: «Люди добрые! Помогите! Я не знаю, кто они такие!...» Димка её везёт, мы бежим за ними (…) Бог помиловал, всё как-то обошлось. (…) Ирина Ивановна была с нравом – меня однажды палкой огрела. Она же была из очень богатой семьи. В доме были горничные, прислуга. Так вот, я с ней как-то одна осталась, и она попросила что-то приготовить. Я пошла на кухню, Ирина Ивановна кричит: «Давай скорее! Что ты возишься?» – и когда я ей принесла тарелку, она со словами: «Что так долго?» – огрела меня своей палкой, которую она называла «бадиком»».

(Вообще-то, очень яркая картинка нравов провинциального южнорусского дворянства накануне революции. Конечно, у старушки что-то в мозгу щёлкнуло, и она ушла в счастливые детство, отрочество, юность, когда вот так можно было неповоротливую, медлительную горничную «бадиком» огреть. Тогда становится понятен (верно?) некоторый ressentiment нижних социальных слоёв кануна социального взрыва, августа эдак-так 1914-го…Но это в скобках…)

Виктор Дзядко: «Борисовы со своими тремя детьми и беременной Танькой прожили с этой своенравной, ходившей под себя старухой несколько месяцев. Перед самым рождением Ники Ирину Ивановну устроили под Москву, к прихожанке отца Александра Меня. Перевозить её за границу в таком состоянии было совершенно невозможно».

(Переговоры о переезде обломка старой провинциальной элиты в Вермонт велись на самом высоком уровне через госсекретаря Сайруса Венса. Приглашение в США тёти Солженицына было от него. Сайрус Венс, получивший по хребтине «бадиком» за не вовремя принесённую и слишком охлаждённую бутылку воды «Перрье», это, конечно, картина маслом. Грешный человек, я жалею, что этот «Амаркорд» Феллини не разыгрался сначала в американском посольстве, потом в самолёте, а после в вермонтском поместье классика… Вот это было бы «красное колесо», «март 17-го»! Но не срослось. Жаль…)

Вот так и жил Вадим Борисов с четырьмя детьми под угрозой ареста на случайных заработках до перестройки. В 1988 году он стал заместителем главного редактора журнала «Новый мир». Солженицын назначил его ответственным за издание своих произведений в России. В 1992 году публично обвинил его в финансовой нечестности. Вадим Борисов публично оправдываться не стал. Написал письмо Солженицыну и своим друзьям. Да и без этого открытого письма любому вменяемому человеку, жившему в России в начале 90-х понятно, что доходы от честной издательской деятельности тогда были таковы, что можно их подсчитать и заплакать, ибо это время инфляции и прочих бед. Каких-таких барышей можно было нажить в этом бурном потоке денежной массы по иссохшим руслам отечественного бездорожья и разгильдяйства? Тиражи были. Борисов считал: это главное. Пришло, пришло время, пришло желанное, когда мужик не Блюхера и не милорда глупого, а … Солженицына с базара понёс. В «коммерческих» киосках в центре Москвы том солженицынского собрания сочинений, изданного Борисовым, стоил 10-12 рублей (буханка хлеба тогда стоила от 4 до 8 рублей). Солженицын, далёкий от реалий своеобразно капитализирующейся России, не понимал, почему доходы от издания его книг в России так малы по сравнению с западными… Непонимание оформилось в обвинение Вадима Борисова в обмане.

«Открытое письмо» Борисова – благородно и деловито, спокойно. Джентльменское письмо. Через пять лет после разрыва с Солженицыным Вадим Борисов умер на Рижском взморье от разрыва сердца.

Предпоследний раздел книги – воспоминания. Последний – некрологи. Печальная история. Но вот, что странно, то, что эта история печальна, понимаешь только по размышленьи зрелом, только отрефлексировав эту историю, а пока читаешь и сразу после того, как прочитываешь, чувство, как после «Кола Брюньона» Ромена Роллана или «Дара» Набокова. Светлое. Впору удивиться, отчего же мне стало светло: у средневекового резчика (Кола Брюньона) дом сгорел, почти все его скульптуры погибли, сам он обезножил; Годунов-Чердынцев, вообще, нищий неприкаянный эмигрант в неуклонно фашизирующейся Германии, так что и оттуда ему придётся бежать; про Вадима Борисова вы уже узнали, в чём причина этого света? Бог его знает. Уж больно человек был хороший этот Вадим Борисов. Красивый, обаятельный, смелый, порядочный, умный, обладающий даром верной дружбы, воспитанный, то есть, не обрушивающий на головы других свои проблемы, а наоборот, старающийся помочь другим разрешить свои.

«Вадим Борисов. Статьи, документы, воспоминания». – М., Новое издательство, 2017. – 476 с.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018