004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
21 | 02 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 58.

 

Очень трудно писать о текстах человека, которые во времена оны тщательно читал и с грустью думал: мне так не написать. Вот так остроумно, легко, без натуги. Вот так убедительно сравнить Сажи Умалатову (господи, да кто же сейчас помнит эту яростную врагиню перестройки?) и Лукрецию. Сделать это и смешно, и … трагично, и эксцентрично – не получится. А уж так поиздеваться над одним из кумиров тогдашней «бури и натиска» точно у меня не получится: «В этой чужой неуютной роли она подобна классной руководительнице на школьном субботнике, которая уж раздала лопаты и грабли и, взобравшись на крыльцо, вдохновенно декламирует оду «Вольность»».

Потом пришли другие времена. Газеты, в которых печатался Александр Тимофеевский или исчезли, или изменились, и я как-то потерял из виду этого публициста … нет … скорее писателя, литератора. И то сказать, лёгкая, победительная ирония как-то стала не в ходу. Тимофеевский – король иронии – это и сам понял лучше всех. Даже статью написал об этом под соответствующим названием: «Конец иронии». Я её не читал тогда, когда она была написана, в декабре 1997 года. Прочёл сейчас и не могу не разделить её пафос с начала: «Десять лет назад засилие истероидных «коммунистов» и демшизы из одной номенклатурной детской – Е. К. Лигачёва, и, скажем, проф. Афанасьева – гарантировало безукоризненность третьей, сторонней позиции. Хотя понятно было, что Афанасьев, который в журнале «Коммунист» выстрадал перестройку, полезнее и приемлемее Лигачёва» и до конца: «Трагедия значимее комедии, не говоря уж о фарсе. Утверждение значимее отрицания, потому что содержательнее. Чувствительность лучше бесчувствия потому, что уязвимее. Пафос выше иронии потому, что содержателен и уязвим сразу. Не нужно бояться быть смешным…».

Словом, когда я увидел две толстенные книги Александра Тимофеевского «Весна Средневековья» и «Книжка-подушка», я их сразу взял. Прекрасный и мудрый совет Геннадия Шпаликова: «Никогда не возвращайтесь в прежние места», во-первых, неисполним. Чем старше становишься, тем волей-неволей приходится возвращаться в прежние места, оглядываться и видеть лишь руины. Память-то никуда не денешь. Во-вторых, человеку просто живущему, работающему, может, и возможно как-то так исхитриться, чтобы не возвращаться в прежние места. Человеку пишущему … увы … это профессионально запрещено. Все пишущие так или иначе, а «в поисках утраченного времени» или, как перевёл Франковский: «в поисках за утраченным временем». Это – составная часть нашего хлеба: «утраченное и обретённое время».

Итак: две книжки. Первая «Весна средневековья» – сборник старых статей Тимофеевского с 1987 года по 2004. Те статьи, которые я читал, и те, которые когда-то пропустил. Не могу не сказать об оформлении книги. Красивее оформления я до сих пор не видел. Подбирал репродукции картин Аркадий Ипполитов, дизайном занималась Арина Журавлёва, а оформлял иллюстрации Пётр Лезников. Браво. Репродукции картин и рисунков Джорджоне, Жана Кокто, Хоггарта, Франца Хальса etcetera ничегошеньки, строго говоря, не иллюстрируют. Зато они создают, простите за патетику, атмосферу книги. Книги-дома. Ты вошёл в дом, в квартиру к интеллигентному, любящему живопись человеку. Это – его мир. Осматривайся, потом прислушайся к его разговору. Ироничному, спокойному, умному.

Однако при всей иронии статей, собранных в первом сборнике, нельзя не расслышать, извините, опять же пафос. Удивлённый пафос освобождения. Неужели произошло? Неужели можно не говорить в своей компании про то, что думаешь, а писать про это в газетах и журналах с миллионными тиражами и получать за это … деньги? Про Гринуэя, Пазолини, Феллини, Бергмана, Фасбиндера, Шукшина. Кстати, статья про Шукшина и Фасбиндера, на мой взгляд ошарашивающе точная. Ошарашивание начинается уже с названия: «Шукшин был ближе к Фасбиндеру, чем к Белову и Распутину», а потом успокаивается пониманием: «А ведь верно…» И верно не только потому, что одним из самых любимых своих фильмов Фасбиндер называл «Калину красную» Шукшина, но и потому, что: «Главная черта Шукшина – писателя, кинематографиста, персонажа, мифа – тотальное одиночество, которое определяет и его жизнь, и его посмертную судьбу. Подобно герою фильма «Калина красная», он выпадает из всех российских раскладов, из любой реальности, инстинктивно отталкивая её от себя и неумолимо стремясь к гибели. Это сближает Шукшина с западным авангардом, прежде всего с Фасбиндером, а вовсе не с деревенщиками, в круг которых его всё время втискивали».

Здесь всё верно. За исключением, пожалуй, последнего придаточного предложения. Всё обстояло гораздо интереснее, парадоксальнее. Это придаточное предложение должно было бы быть такое: «в круг которых он всё время втискивался». В конце концов, близкими друзьями Шукшина были как раз Белов и Распутин, а вовсе не Фасбиндер. Самоидентификация всё же важна. До конца дней своих Шукшин печатался, в основном, в печатном органе деревенщиков «Нашем современнике». И стоило бы добавить зашкаливающую сентиментальность, что Фасбиндера, что Шукшина, их умение работать с низовыми жанрами, мелодрамой, главным образом – тогда было бы в десятку. Но все эти возражения не принципиальны. Это не более, чем детали. Главное понято неожиданно правильно. Конечно, из всех современных ему кинематографистов Шукшин ближе всего к Фасбиндеру.

Вернёмся на первое. Да, удивлённый пафос освобождения: Я … еду в Нью-Йорк! Да мог ли я подумать ещё пять лет назад, что поеду в Нью-Йорк?! Я … еду в Грецию… В ГРЕЦИЮ! На экскурсию! В ИТАЛИЮ еду! На экскурсию … в Италию! Только тот, кто жил в наглухо закупоренном мире, поймёт и оценит, вспомнит и кивнёт: да, так было. Между прочим, эссе об экскурсии в Италию, по-моему, лучшее в сборнике. Сентиментальное по-фасбиндеровски, по-шукшински. Чем-то оно напомнило мне удивительный и очень человечный рассказ Акутагавы «Мандарины».

Собственно, это и не эссе даже, а полноценный рассказ. Новелла с двумя противостоящими друг другу героями. Интеллигент, умный, образованный, немного (или очень много) сноб, эстет, сплошная ирония, сплошь умная издёвка и тётенька «в роскошных гипюровых трусах в полоску, сквозь которые зазывно просвечивало бельё». Дура дурой, как вы догадались: «…дамочка с вечно оттопыренными пальчиками, белолицая, розовая, с мраморными сиреневыми прожилками на очень гладкой, как у Аниты Экберг, коже, по-русски толстожопая, но с итальянским именем Эмилия. В группе её тут же прозвали Милок и стали над ней потешаться».

Ещё бы не потешаться над тётей, которая ходит за гидшей и всё, что гидша говорит аккуратно записывает. И как записывает! «Я раз изогнулся и подглядел. Круглым детским почерком она вывела: «Италия очень древняя страна. В ней были разные периоды: античность, византийский, романический, готический, возрождение барокко» – «Судя по отсутствию последней запятой, Вы думаете, что возродилось барокко. И Вы совершенно правы, – поспешно добавил я. – Рим как некое перманентное барокко – такое можно выдать за искусствоведческую гипотезу. Целую Ваши ручки». Милок порозовела от удовольствия. Она ничего не поняла, но почувствовала. Она всегда чувствовала, когда мужчины говорили комплименты».

И вот эстет так всю дорогу подтрунивает над дурой в гипюровых трусах, а под конец не понимает, нет, но чувствует: «А ведь она … хорошая. Она ведь рвётся к культуре. В ней ведь та самая, самая та «тоска по мировой культуре», о которой писал Мандельштам». Нет, так Тимофеевский не пишет. Он пишет по-другому. Патетичнее, сентиментальнее: «Я вижу Милок. Она заслонила мне Италию. Она с ней соединилась. Милок, которая всё записывала, не понимая, что именно и зачем, посещала положенные церкви и развалины, ела то, что давали, и всегда говорила «грация синьоре», честно исполняла ритуал, который от неё требовался. И за это ей вышла благодарность. Когда она шла по улице, колыхаясь в своём гипюре, по-детски беззащитная, как сицилианские достопримечательности, подростки аплодировали ей вслед, и в этом было столько же насмешки, сколько и признания. Она победила. Её там стояло. Белая, сиреневая, розовая анимационная женщина вписалась в этот мультфильм, в этот маньеристский пейзаж и на один ничтожный миг стала его частью, а, значит, осталась в нём навеки».

Здесь только одно стоит добавить, то, чего не знал и не мог знать тогда Александр Тимофеевский, а мы теперь это знаем. И он знает. А ведь исчезли такие, как Милок. Проиграла их наша страна. Нету их. И вместо наивных, тщательно записывающих за гидшей женщин, да хоть в гипюровых, да хоть в трусах, наглые и самоуверенные дуньки, прущие в Европу. «Ну и чо, Прага, ну, лебеди, ну эта Вацлавская которая площадь… шопинг так себе… Купаться негде, а помнишь … у нас в Гаграх …» – У них … в Гаграх.

Собственно, об этом написана вторая книга Тимофеевского «Книжка-подушка», о переломе времени, о том, как после освобождения полезли какие-то тётки в халах, с «фигурными писями» на головах, предписывающие что нам (мне, Тимофеевскому, да всем) смотреть, а чего не смотреть. Выползли погромщики, рвущие картины, бьющие статуи, безнаказанно хулиганящие. Вылезла война. Вообще-то, очередная.

Это сборник, составленный из фейсбучных записей Тимофеевского. К стыду своему я так и не освоился с этим литературным жанром. Судя по книге Тимофеевского плохо, что не освоился. Почтенный жанр с почтенной традицией. Прежде всего вспоминается Розанов с его «Уединённым» и «Опавшими листьями», «Дневник» Кузмина, да много что вспоминается. Название второй книги связывает её с первой. В одной из своих ранних статей Тимофеевский всласть поиздевался над безграмотными переводчиками ничтоже сумняшеся назвавшими фильм Гринуэя: «Книжка-подушка».

На самом деле фильм назывался так же, как и знаменитая книга японской фрейлины хэйанского периода: «Записки у изголовья». Но – чёрт возьми – иногда безграмотность безошибочна и точна. Хэйанской фрейлине точно бы понравилось такое название её дневника. По крайней мере, Александру Тимофеевскому оно понравилось, раз он его использовал. По сути, перед нами дневник интеллигента с 2012 по 2016 годы. Каждый год назван по-своему: «Закон», «Искусство», «Война», «Частное лицо», «Бессилие».

Дневник на то и дневник, чтобы быть безответственным, свободным, фейсбук на то и фейсбук, чтобы быть открытым для полемики, быть готовым не только к комментированию, но и к возражениям. Иногда достаточно резким. У меня, например, есть кое-какие возражения Тимофеевскому по украинскому вопросу. Но я их здесь делать не буду. Мы не в фейсбуке. Да и потом: если человек думает так же, как ты, задай себе вопрос, а думает ли он, вообще, или: а думаешь ли ты?

Тимофеевский думает. И что гораздо важнее: чувствует или со-чувствует. Чего не отнять у Тимофеевского даже в период перестроечных «бури и натиска», так это … человечности. Способности, по крайней мере, попытаться почувствовать, каково это другому в других обстоятельствах, в которых тебе – не дай Бог – очутиться. Чтобы вы это тоже почувствовали, процитирую-ка я одну фейсбучную запись Тимофеевского 2015 года и на этом закруглюсь:

«1 октября.

Мой друг, родом из Донбасса, переехал в Москву 15 лет назад, а донбасских своих родителей поселил здесь прошлым летом, вытащив из войны. В дом их попал снаряд, превратив в труху отсек, в котором они жили: был трёхподъездный дом, стал двухподъездный. От всего имущества осталась только машина – турецкий фиат. На этом фиате они время от времени выезжают в Украину, буквально на несколько часов, это если повезёт и удастся пройти таможни, пересечь границу туда-обратно и с новыми отметками в паспорте, уже легальными приличными людьми направиться назад в Чехов, где сын им снял квартиру. Чтобы этой мороки не было, нужно оформить статус беженцев, а чтобы оформить статус беженцев, нужно дать взятку, а чтобы дать взятку, нужно найти того, кто даст взятку, целая история, есть же фиат, проще в него сесть и потратить один день на поездку за отметками в паспорте. Теперь это не выйдет. Фиата больше нет. Жителям Чехова машина давно не нравилась: то «---» напишут, то «смерть фашистам», на ней же украинские номера. Вчера машину измордовали – пусть отольются бендеровской сволочи слёзы русских людей, и фиат стал трухой, как подъезд в Горловке. Но колёса предварительно сняли, не пропадать же фашистскому добру, чем оно виновато?» Noncomments, или sapientisat.

Тимофеевский Александр Александрович. Весна Средневековья. – СПб., Мастерская «Сеанс», 2017. – 344 с.

Тимофеевский Александр Александрович. Книжка-подушка. – СПб., Мастерская «Сеанс», 2017. – 448 с.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018