004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
20 | 06 | 2018

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 62.

 

Революция

Вот опять приходится извиняться. Я просто весь проштемпелёван виной, извинениями и объяснениями. Во-первых, я в очередной раз задержал выпуск «Читаем вместе». Так получилось. Было не до того. Во-вторых, опять относительно старая книга. Виноват, только сейчас купил в «Порядке слов». Небольшого формата и страниц не так уж много, но «томов премногих тяжелей» (Фет о стихотворном сборнике Тютчева). Борис Колоницкий, декан исторического факультета Европейского университета в Санкт-Петербурге, аккурат к юбилею издал сборник: «#1917. Семнадцать очерков по истории российской революции». Его никто не заметил. Между тем это едва ли не лучшее, что было написано про нашу революцию. То, что не заметили это закономерно. Во-первых, «большое видится на расстояньи». Особенно, если это большое – малоформатно и немногостранично. Лаконично. Во-вторых, и сам-то юбилей революции (сто лет, всё-таки, круглая дата) прошёл … незамеченным. Растерянный какой-то был юбилей. Юбилей когнитивного диссонанса, так скажем. Ребята, что праздновать будем? Или не праздновать, а горевать? О парадоксе этого юбилея, о современной растерянной рецепции революции 1917 года, об этом когнитивном диссонансе Борис Колоницкий пишет в первом очерке: «Юбилей как ресурс».

Перескажу своими словами: как относиться к революции? Как к величайшему преступлению века? Как к великому событию в истории России, после которого была создана невиданная сверхдержава? Как относиться к первому (всенародному) этапу революции 1917 года, к Февралю? Как к предательству национальных интересов воюющей страны? Но никакого предательства не было, потому что люди, пришедшие к власти после Февраля, не собирались заключать сепаратный мир с Германией и Австро-Венгрией, всеми силами пытались довести войну до победного конца, даже организовали наступление, провалившееся? Как относиться ко второму этапу революции, к октябрьскому перевороту? Дескать, неумелых демократов сменили эффективные менеджеры? Но как же там насчёт предательства национальных интересов? Сепаратный и весьма невыгодный для России мир был заключён довольно быстро…

 

Это и называется когнитивный диссонанс, когда с одной стороны, с другой стороны … и не знаешь, что выбрать. Колоницкий справедливо указывает, что это прекрасная ситуация для исследователя. Историческое событие оказывается свободным от мифологизации; в ситуации когнитивного диссонанса легенду о героическом штурме Зимнего уже подпирать не будешь – нечем. Когда задаются вопросы, а не даются ответы – это прекрасно. Это полезно не только для исследователя, но и для обычного человека. Думающего человека. Потому что вопросы – главное в думании. Ответы – главное для пропаганды.

Колоницкий пишет короткие очерки. Выделяет несколько «узлов» исторического события. (Так Солженицын называл огромные романы своей неоконченной эпопеи о революции). Исторического, подчеркнём, события, которое с одной стороны уникально, индивидуально и потому неповторимо; а с другой стороны в нём, в этом событии видны некие социологические, социально-психологические закономерности и потому оно в иной модификации вполне может повториться в неузнанном, неопознанном современниками этого события виде. Один из самых в этом смысле интересных (и плодотворных) очерков Колоницкого: ««Хвост» как новое явление». «Хвост» (очереди) то бытовое явление, с которым две воюющие страны (Германия и Россия) столкнулись впервые. В Германии очереди стали называться и вовсе зловеще: «Schlangen» -- «змеи». В России – нейтрально: «хвосты» или очереди.

Голода не было. Были продовольственные трудности, так скажем, которые царская власть пыталась решить … по-большевистски: «…в 1916 году была введена хлебная развёрстка – губернии должны были поставлять продовольствие по твёрдым ценам и по заранее определённому плану. Терминология предвосхищала большевистский язык эпохи гражданской войны – чрезвычайные органы, главуполномоченные, мобилизация («мобилизация пшеницы»), особые совещания, «хлебармия» (так называлась организация, ведавшая особыми заготовками для вооружённых сил)».

Нехватка продовольствия всё одно ощущалась жителями больших городов. «Хвосты» стояли. Тут очень важное социально-психологическое наблюдение Колоницкого: Если бы житель столицы в январе 1917-го, мог предположить, что ожидает его в конце года, в 1918-м, 19-м, 20-м, то понял бы, что настоящего голода он ещё не знал. Но люди не сравнивают своё положение с будущим. «Хуже быть не может!» – утверждение, особенно часто подготавливающее общественные перевороты».

Плодотворное рассуждение, потому что можно сообразить, что если в живой, актуальной, хоть и исторической памяти зафиксируется: «Хуже быть может», то никакого переворота ждать не приходится. Общим настроением будет: «Ой, вы знаете, не было бы хуже…» Тогда становится объяснимы удача и неудача троцкистско-зиновьевской оппозиции 1925-1927 годов. Удача, потому что оппозиции удалось в первый и в последний раз вывести на улицу против укрепляющейся сталинской диктатуры достаточное количество людей. Антисталинские демонстрации в Ленинграде и Москве были довольно многочисленны. Неудача, потому что по-настоящему массовым это движение так и не стало. Объяснение очень простое у социально-активных людей осталось в памяти (актуальной, хоть и исторической, всего десять лет прошло) то, с какой лёгкостью рухнуло трёхсотлетнее самодержавие. Можем повторить? У обычных людей в памяти осталось то «хуже», которое началось после падения самодержавия. Повторять не хотелось. На самом деле, это объяснение любой пореволюционной диктатуры, хоть Сталина, хоть Кромвеля с Наполеоном.

Не менее интересен очерк Колоницкого о православном духовенстве и Февральской революции: «Революция и Красная Пасха». Старая власть настолько надоела всем, что её свержение приветствовали все – и верующие, и неверующие. Колоницкий цитирует стихи того времени: «Христос Воскрес! Гремя, упали цепи, / Ликуют небеса – восторгом ночь полна. / Привет вам и поклон, России чудо – степи, / Поклон тебе, земной, родимая страна!» Вирши, конечно, мдаа, агитационные, но настроение они фиксируют. Колоницкий пишет дальше: «Тема воскрешения и воскресения – воскресения нации и человека – присутствует, наверное, в самосознании любой революции. Однако в Российской революции удивительным образом прослеживается особая связь этой темы с религиозным сознанием. Революцию сравнивали с Пасхой, Пасху – с революцией. Описывая свои ощущения в дни февраля 17-го, люди отмечали, что они «обнимали друг друга, целовались, как на Пасху»; чувствовали себя, «как в светлое Христово Воскресение». «Может быть, с первых времён христианских мучеников не было во всемирной истории явления более христианского, более Христова, чем наша русская революция», – писал в это время Мережковский.

В честь Пасхи 1917 года вывешивались красные флаги, продавались поздравительные открытки с политически актуальным поздравлением: «Христос Воскресе! Да здравствует республика!» Этот всеобщий энтузиазм по поводу падения старой надоевшей всем власти, всем от попа до социал-демократа, от адмирала до матроса великолепно продемонстрирован Борисом Колоницким в очерке, озаглавленном, конечно, несколько игриво: «Адмирал Колчак как «сын лейтенанта Шмидта»», но мне едва ли не больше всего понравился этот очерк. Неплохая получилась коррекция сусального, мифотворческого фильма «Адмирал» с центральной сценой: залепленный бородой Николай Бурляев (вроде как Николай II) крестит уходящего от него Хабенского (вроде как Колчака, потому что Хабенский – очень хороший артист, но какой он, простигосподи, адмирал? – поручик, лейтенант, весёлый отчаянный шансонье, но никак не адмирал, особенно, не адмирал Колчак).

Колоницкий рассказывает, как весной 1917 года в Севастополе были организованы раскопки на острове Березань, где были расстреляны и захоронены руководители восстания на крейсере «Очаков» во главе с лейтенантом Шмидтом (вот кого гениально бы сыграл Хабенский – лейтенанта Шмидта!), как были организованы похороны революционеров: «8 мая останки были перевезены в Севастополь. Когда корабль входил в бухту, все суда флота приветствовали его салютом и приспустили кормовые флаги, оркестры играли гимн «Коль славен наш Господь в Сионе». На флагманском корабле Черноморского флота подняли сигнал: «Вечная память борцам за свободу, павшим в 1905 году». Похороны представляли собой оборонческую демонстрацию: рядом с церковными хоругвями, красными знамёнами и портретами лейтенанта Шмидта несли революционно-патриотические лозунги: «Победа над Германией – путь к братству народов». В организации похорон активную роль играло командование Черноморского флота во главе с адмиралом Колчаком, который использовал эту важную церемонию для укрепления своего влияния и распространения идей оборончества. Именно, адмирал Колчак шёл первым за гробом лейтенанта Шмидта. Участие адмирала в похоронах было не единственным случаем, когда он способствовал оформлению культа борцов за свободу. Приказом Колчака имя Шмидта было присвоено клубу офицеров флота, был создан и особый фонд имени лейтенанта Шмидта».

Колоницкий пишет: «Вряд ли адмирал был в восторге от такой роли, однако публично он от неё не отказывался». Нагло звучит, но я так не думаю: самый молодой адмирал российского флота первым пославший поздравительную телеграмму Временному комитету Государственной Думы в связи со свержением самодержавия, не был в восторге от старой власти – уж это-то очевидно. Да и кто от неё в России в феврале 1917-го был в восторге? Лавр Корнилов арестовывал царскую семью. И с большим удовольствием арестовывал. У безуспешно разоблачавшего коррупцию высших военных чинов во время русско-японской войны боевого офицера были свои счёты к покрывающей коррупционеров семье.

Разумеется, такое энтузиастическое единство всех со всеми не может не кончиться расколом. Праздник не может не завершиться похмельем. Колоницкий это описывает так же интересно, так же … плодотворно в очерке ««Маленький человек» как субъект политики». Я позволю себе сконтаминировать цитаты из двух этих очерков: «К осени 1917 «маленькие люди» с меньшим энтузиазмом относились к политике. «Царство свободы» не стало царством процветания и порядка. «Маленький человек» всё меньше думал о большой политике, он напряжённо размышлял о выживании собственной семьи. (…) «Хуже быть уже не может!». В Феврале такое настроение привело к массовому взрыву. К осени обыватель разочаровался в возможности улучшить для всех и сообща. (…) Политические брошюры, столь востребованные весной, возвращались не распроданными в издательства, люди не охотно ходили на выборы, перестали интересоваться митингами. Такое настроение наблюдалось и среди более политизированных промышленных рабочих: активисты, желая провести собрания, запирали ворота, чтобы добиться необходимого кворума. (…) Но если значительная часть «маленьких людей» перестала жить политикой, то существенное меньшинство искало выход из кризиса в изменении политики. У них для этого были причины – они стали профессиональными и полупрофессиональными политиками. В ходе революции появился новый политический класс – «комитетчики»».

Рождение этого класса, этой «протономенклатуры» Колоницкий описывает в очерке «Революция как расплавленная государственность», но я цитировать этот очерк не буду, получится, что я всю книгу (так мне понравившуюся) перепишу. Завершу цитатой из последнего очерка: «Разгон Учредительного собрания как поворотный момент в истории?»

«Толпа с красными флагами шла вперёд. Тысячи голосов пели революционные песни – «Варшавянку», «Рабочую марсельезу», похоронный марш «Вы жертвою пали в борьбе роковой…». Вооружённые отряды встретили их огнём в упор, раздались крики, окровавленные люди падали на снег. У знаменосцев вырывали красные флаги, рвали их, топтали.

Это напоминает советский исторический фильм о Кровавом воскресении 1905 года, однако и самые смелые члены Союза кинематографистов СССР и помыслить не могли, чтобы посвятить фильм другому 9 января.

9 января 1918 года красногвардейцы и матросы разгоняли демонстрацию сторонников Учредительного собрания». Кстати, в рядах демонстрантов шёл унтер-офицер запасного батальона Волынского полка, Тимофей Кирпичников, тот самый, благодаря которому солдаты Волынского полка не только не стали стрелять в толпу в Феврале 17-го, но присоединились к протестующим. После большевистского переворота Кирпичников бежал на Дон, пытался вступить в армию Каледина и был расстрелян без суда и следствия по личному приказу атамана, что является несомненным свидетельством не только тупой жестокости атамана, но и абсолютной его политической бездарности. Но это уже немного другая история.

Словом, изо всех сил советую прочитать эту небольшую книжку. Опять же, как всякий хороший текст, она многогранна, я увидел и отметил в ней одно, вы заметите что-то другое. Помните, как Пушкин дефинировал хорошие тексты? «Магический кристалл». Ты вертишь этот посверкивающий многогранник в руках и видишь в нём…, в общем, многое ты в нём видишь в зависимости от своего образовательного уровня, житейского опыта, темперамента и политических убеждений.

Колоницкий Б. И. # 1917: Семнадцать очерков по истории Российской революции. – СПб., Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017. – 144 с.

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

Российская национальная библиотека © 2018