004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
17 | 01 | 2022

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 71.

Странная книга

Я в нерешительности топчусь перед той книгой, которую хочу вам представить. Представлять книгу нобелевского лауреата, великого польского поэта, Чеслава Милоша, как-то странно. Всё равно, что писать рецензию на … «Братьев Карамазовых». Очередное, неприятное доказательство того, что мы, живущие здесь, не являемся своими современниками. Книга была написана в 1977 году. Мы читаем (если, вообще, читаем) в 2018, 2019. Но это не главная причина моей нерешительности.

Главная причина состоит в том, что абсолютно непонятно, что это за книга такая: «Земля Ульро», написанная Милошем в Калифорнии, на пике Гризли, в свободное от преподавания в местном университете время? Название объяснить просто: земля Ульро – такое название придумал английский поэт, мистик и художник Уильям Блейк начала XIX века. Обезбоженный мир; мир, из которого выкинуто чудо; мир рационализма, детерминизма и научности. Страна Декарта и Ньютона.

А вот с самой книгой дело обстоит сложнее. Что перед читателем? Исповедь? Пожалуй, всё же нет, хотя исповедальная откровенность книги когда-то крайне левого, авангардистского виленского поэта, потом дипломата Польской Народной Республики, потом эмигранта, окруженного недоброжелательством бОльшей части польской эмиграции (хоть и бывший, а всё одно – коммуняка и, вообще, казачок засланный) на грани фола, зашкаливает. Только в исповеди человек может написать, что именно здесь, в Калифорнии был на грани самоубийства; только в исповеди человек может позволить себе такое: «Я не ропщу на высокомерие – оно защищает».

Кстати, очень яркий пример разницы между польской и русской культурной традицией. Вы можете себе представить, чтобы какой-нибудь русский писатель вот это написал? Нет, сказать (сказать) подобное могли бы, пожалуй, Брюсов, Гумилёв, Пушкин. В узком дружеском кругу. Но … написать? Так никто из русских писателей такого и не написал. И даже не сказал. Смирение защищает? Это, пожалуйста. Но … высокомерие?

И всё же не исповедь… Где вы видели исповедь, в которую вставлен доклад о творчестве Достоевского, прочитанный автором на конференции славистов? Где вы видели исповедь, автор которой рассуждает: правильно ли мой студент, который пишет диплом о прозе и пьесах Витольда Гомбровича, понимает этого писателя? Нет, не правильно. А почему? Не потому ли, что он не прочёл книгу Михаила Бахтина «Франсуа Рабле и народная культура»? Обязательно дать ему почитать эту книгу?

Дневник? Ближе… Гораздо ближе, но в дневнике не будет столько страниц, посвящённых серьёзному анализу мистических, каббалистических истоков поэзии Мицкевича, столь же серьёзному анализу поэтики и философии Уильяма Блейка или Оскара Милоша (дяди Чеслава Милоша, человека во всех смыслах фантастического, польский шляхтич, который стал французским поэтом и … первым послом независимой Литвы во Франции, ещё в одних скобках заметим, не зная литовского языка)… Нет, на дневник не тянет. Хотя (повторюсь) ближе всего к дневнику. Чеслав Милош и сам признаётся, что будет писать эту свою книгу абсолютно свободно, как пишут дневник, что в голову на заданную тему (очень общую) придёт, то и запишет. Читатели разберутся. А не будет читателей у книги, написанной по-польски в Америке, автором, чьи книги под запретом в его родной стране – и не надо. Пишу для себя и для Муз. «Высокомерие защищает», – помните?

Философский трактат? Да. Очень близко. Действительно, бОльшая и самая важная часть страниц «Земли Ульро» посвящена пересказу и анализу философских систем Сведенборга, Блейка, Оскара Милоша, философским аспектам творчества Мицкевича (у которого была своя философия и – надо признать – весьма крышесносительная) и Достоевского. Заметим, что Чеслав Милош проницательно и верно пишет о том, что «Записки из подполья» русского писателя были первым экзистенциалистским художественным произведением, написанным задолго до «Тошноты» Сартра и «Постороннего» Альбера Камю. Заметим и то: Милош не зря гордится тем обстоятельством, что два самых молодых его преподавателя из виленского университета, философ Виктор Сукенницкий и экономист Станислав Свяневич, встретившись с бывшим учеником в Калифорнии, с похвалой отзывались о его ответах на экзаменах. Дескать, можете себе представить, Чеслав, столько лет прошло, а мы помним, как Вы приятно нас поразили своим фундированным знанием. Да. Видно, что Милош читал не только «Цветочки святого Франциска» (что вполне естественно для поэта), но и корпел над «Суммой теологии» Фомы Аквинского. Видно, что когда он противопоставляет томиста-позитивиста Тейяра де Шардена христианской экзистенциалистке Симоне Вейль (в пользу последней), он делает это не только и не столько потому, что эстетически и этически ему ближе героиня и мученица Симона Вейль, чем кабинетный учёный, палеонтолог Тейяр де Шарден, но и потому, что в историческом оптимизме Шардена он видит серьёзные отступления от учения … брата Фомы, тогда как пессимизм Вейль видится ему куда более обоснованным с точки зрения как раз таки теологии, какой-никакой, но науки.

Снова заметим: эти страницы книги, теологические, философские более чем важны для Милоша, ибо здесь он пытается ответить на по-настоящему мучающий его вопрос: «Undemalum?» -- «Откуда зло?» Или, если переформулировать этот вопрос с учётом конкретной исторической обстановки: как же так получилось, что век Просвещения, разума, науки, прогресса завершился таким прорывом варварства, как нацизм и коммунизм? Здесь не поможет справедливое указание на то, что нацисты позиционировали себя врагами Просвещения, были мистиками и оккультистами такими, что и Блейку со Сведенборгом не приснится. И даже не менее справедливое указание на то, что советские коммунисты, напротив, позицинировавшие себя и прогрессистами, и продолжателями дела Просвещения и великой французской революции, с середины тридцатых годов настолько окостенели в своей доктрине, что говорить о научности и рациональности этой, их доктрины, по меньшей мере … странно. Не поможет по той простой причине, что ни научность, ни рациональность, ни прогресс не выработали противоядия против падения в откровенное варварство, в царство Освенцима и Колымы. Не поможет и указание на то, что история всегда была кровава и жестока, потому что да … была, но с середины XIX века ведь показалось, что перестаёт таковой быть и перестанет, а вот снова стала, встала и ощерила человекоубийственные клыки. На эту тему и размышляет Милош в своей книге. Не то, чтобы он указывает на противоядие, дескать, читали бы Сведенборга, Блейка, а не Маркса с Гегелем – вот и не было бы кошмара первой половины ХХ века, нет, хотя так может показаться. Он просто указывает на ограниченность детерминистского, квази-научного подхода к общественным явлениям, к человеку, точнее говоря.

Всё же нет. Не философский трактат. Слишком много личного (см. выше), исповедального. В каком философском трактате автор будет вспоминать, как ему в детстве купили … игрушку, деревянную плоскую раскрашенную белку и как он в эту белку влюбился? Или как он в детстве, в 1916 году впервые расплакался над стихами, поэмой, изданной по-польски в киевском издательстве Идзиковского «написанной, по всей видимости, кем-то из поэтов-беженцев, чтобы заработать пару копеек (содрогнитесь, работники пера – какова ответственность!). Это была история в стихах о мальчике-сироте, который возвращается в родную деревню, но застаёт там одно пепелище. Он бредёт среди сорняков и крапивы и ищет место, где похоронена его мать, но напрасно. Внезапно колючие руки ежевики так оплетают ему ноги, что он не может идти дальше – это мать останавливает его на своей могиле. Слёзы сдавили мне горло, мелодрама сложилась в прочный узор, следы которого я потом не раз обнаруживал в себе».

В каком философском трактате автор будет вспоминать, как когда-то давным-давно до войны в Вильне на поэтическом вечере своей авангардистской группы «Жагары» читал свои задиристые авангардистские под Маяковского стихи, а в первом ряду сидели два консервативных критика, Ксаверий Прушинский и Ежи Вышомирский, нимало не возмущались, слушали с благосклонной улыбкой (эх, молодость, молодость, были и мы … рысаками), наконец, один наклонился к другому и тихо, но внятно произнёс по-русски, глазами указывая на молодого футуриста: «Баловень судьбы!» И как ему, поэту, который читает стихи про грядущую, неизбежную катастрофу мира, стало обидно. Как до сих пор обидно: неужели они были правы? Оба остались в Польше. Один пил горькую и переводил русских классиков. Покончил с собой в 1955 году. Другой (как и Чеслав Милош) работал в дипкорпусе коммунистической Польше. Его предупредили, чтобы он не возвращался в Варшаву, а он вернулся. Погиб в 1950 году. В его машину (с дипномерами) на полном ходу врезался грузовик. Ну, всякое бывает … в народной Польше, в 1950 году.

Нет, всё это как-то по жанру не подходит к философскому трактату. Тогда, может быть, воспоминания. В конце концов, писал же Мандельштам: «У интеллигента нет ни биографии, ни родословной. Прочтённые им книги – вот его биография, родословная…» Тоже не годится. Уже хотя бы потому, что Мандельштам писал об интеллигенте-разночинце, а Чеслав Милош со всей своей левизной (он остался левым мыслителем, даже расставшись с коммунизмом; ему не по душе, не по печени была социальная несправедливость, вообще, любая несправедливость) был дворянином, шляхтичем. Родословная у него была. Да ещё какая… В «Земле Ульро» он и о ней вспоминает. Кстати, вот интересная деталь, свидетельствующая о том, что даже очень умный, очень проницательный человек слепо стоит перед судьбой и историей. Не раз и не два Чеслав Милош пишет в этой книге (1977 года), что, конечно, ему уже никогда не вернуться в Польшу, тем более в Литву, где прошло его шляхетское, усадебное детство. В 1977 году Чеслав Милош и представить себе не мог, что вернётся в Польшу и умрёт в Кракове. Он и представить себе не мог, что сможет приехать в Литву и прекрасные стихи напишет о том, как он приехал туда, где прошло его детство в имении бабушки и дедушки, а там … ничего. Вообще, ничего. Даже фундамента не сохранилось дома бабушки и дедушки. Парк кое-как угадывается. И речка течёт. Что Литва, в Польше не сохранилось усадебного дома отца Чеслава Милоша. Тамошний мемориальный музей – новодел, построен по сохранившимся фотографиям и рисункам. Нет, некоторые вещи подлинные. Местные крестьяне принесли эти вещи. Когда усадьбу курочили, то, конечно (по Маяковскому: «Чем хуже моя Нина? Барыни сами! Тащь в хату пианино, граммофон с часами») попользовались, ну, а уж если музей, память, национальная гордость, то как не принести … сохранённое?

Нет, «Земля Ульро» – не воспоминания, не мемуары. Милош и сам пишет, что никогда бы не взялся за мемуары: «Старичок усядется, и будет предаваться воспоминаниям – ведь он знал стольких знаменитых людей, бывал в таких передрягах, у него на глазах разыгрывались такие великие сцены! Мемуаристикой занимаются многие, и есть нечто трогательное в бескорыстной потребности рассказывать, «как всё было на самом деле». Однако не каждому суждено писать воспоминания, и уж точно не мне. А происходит это потому, что моя память измучена, исполосована, избита, изранена, и я боюсь прошлого, как когда-то боялся той страницы в учебнике естественной истории, на которой изображена гиена, поставившая передние лапы на могилу…»                     

Так что «Земля Ульро» не воспоминания о прочитанном и пережитом, хотя мемуарные куски там очень яркие. Чего стоят главки о личных встречах с Витольдом Гомбровичем! Они настолько яркие, Гомбрович в них такой живой, так похож на свой замечательный «Дневник», что хочется пересказать, а не процитировать эти места. Просто, видишь и слышишь этого человека, этого обаятельного, гениального … монстра. Читатель слышит, как он говорит своему другу, Чеславу Милошу: «Ты мне напоминаешь литовского шляхтича, живущего среди болот, в захолустье и напряжённо размышляющего о том, почему 20 лет тому назад жена подала ему вместо вареников с вишней вареники со сливой, и что бы это могло означать?» Или как тот же Гомбрович недовольно морщится: «Чеслав, говори по-француски. Когда ты говоришь по-польски, ты как-то очень невразумительно выражаешься…» Или как Витольд Гомбрович морщится совсем уж презрительно и удивлённо: «Ты преподаешь? В университете? Зачем? Зачем распинаться перед этими молодыми оболтусами? Ну, разве что ради денег… А что ты преподаёшь? Польскую литературу?! А она есть польская литература? Про меня рассказываешь? А вот это правильно, это хорошо. Потому что польской литературы, конечно, нет, а великий европейский писатель, Витольд Гомбрович, разумеется, есть…» Чудо же, правда?

Кажется, пытаясь определить жанр «Земли Ульро» и определив его (употребим терминологию, часто используемую Милошем) апофатически, то есть, через отрицание: эта книга не то, не то, не то и даже не это, я её (эту книгу) худо-бедно описал, представил общий, скудный очерк того, что пытался сделать поэт. Как там, у Уолта Уитмена, поэта, которого Милош любил: «Нет, это не книга, камарадо, тронь её и тронешь человека», или как там, у Мандельштама, другого любимого поэта Милоша: «кусок дымящейся совести». Читайте, если заинтересовались. Dixi.

Милош Чеслав. Земля Ульро. Пер. с польск. Н. Кузнецова. Послесл. Кшиштофа Чижевского. – СПб., Издательство Ивана Лимбаха, 2018 – 472 с.    

      

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

bannerReadingCenter.nlr.ru

Российская национальная библиотека © 2022