004
012
016
023
031
034
057
062
065
074
121
19 | 05 | 2022

 

Центр чтения рекомендует

Книжная полка Никиты Елисеева. Выпуск 104.

Трагический карнавал

Под Новый год надо что-то карнавальное, пёстрое. «Месяц – серебряный шар со свечою внутри ...» и так далее. Но что-то не тянет веселиться в этом году и в наступающем. По крайней мере, меня. Значит, надобно что-то карнавальное, но ... с горчинкой. Какой-нибудь трагический карнавал. Воплощённый оксюморон.

Шемякин для таких целей подходит идеально. В его карнавальности, театральности никто не усомнится. Недаром его матушка некоторое время была примой театра Николая Акимова. Недаром сам Шемякин принимает активное участие в организации и проведении ежегодных венецианских фестивалей. Столь же несомненен шемякинский трагизм. Создатель одних из лучших иллюстраций к «Преступлению и наказанию» всё же. Визуализировать мир идейного страдающего убийцы – одной карнавальности мало.

Так что книжка Любови Гуревич «Шемякин в художественном ландшафте» подоспела вовремя. Как раз под Новый год. Книжка под стать её герою – карнавальна и трагична. Пестра, мозаична, эксцентрична, переполнена странными, обаятельными персонажами. Здесь следует сказать об одной особенности исследовательницы андерграундной советской живописи, Любови Гуревич. Особенности, идущей вразрез с одной традицией русской культуры. Назовём её советским вокабуляром: культ личности.

Объяснюсь: в Англии Шекспир (великий драматург) поднимает собой целый пласт своей компании, друзей и врагов, всех «елизаветинцев» – и Кристофера Марло, и Бена Джонсона, и Флетчера, и Бомонда. В России Пушкин (великий поэт) осиновым колом вколачивает в забвение всех, кто вокруг него. Если есть Пушкин, то какой там Баратынский? Кюхельбекер? Не говоря уже о Николае Полевом.

Вот эту традицию Любовь Гуревич рушит. Если она пишет о великом (спора нет) художнике, Александре Арефьеве, то не только и не столько о нём, сколько о его круге. Так книга у неё и называется: «Арефьевский круг». Если она пишет о художнике, скульпторе, сценографе Михаиле Шемякине, то она пишет не только и не столько о нём, сколько о том ландшафте, из коего он произрос. Обо всех тех людях, благодаря которым сформировался художник Михаил Шемякин.

О так или иначе известных, вроде философа (друга Хармса, сохранившего его архив) Якова Друскина или художника Михаила Шварцмана, и о вовсе, совсем неизвестных, вроде поэта, фарцовщика и повара, Михаила Юппе или собирателя старых репродукций, а то и картин, книжника и поклонника авангардной живописи (в конце 40-х-начале 50-х годов) Владимира Семеошенкова. Словно бы Гуревич расслышала выкрик молодого Евгения Евтушенко: «Пишите всех! Всем хватит места!»

Понятно, что всем места (и пряников) никогда не хватит. Тем более надо стараться, чтобы поместились почти все, забытые, забитые в дальний ящик забвения, почти никогда и никому не известные, но ... яркие, своеобразные. Карнавальные. Навскидку. Леонид Тарасюк – хранитель Рыцарского зала в Эрмитаже, покровительствующий шемякинской компании эрмитажных такелажников:

«Кавалер французского ордена Почетного легиона Тарасюк – ««Т’арасюк» – гласила табличка на двери его кабинета» (Марина Сотникова) – в полукруглой башне занимался разбором и атрибуцией груды оружия, накопившегося за два с половиной столетия. (Потом Шемякин будет изображать ружья, трансформированные в «метафизические головы»).

Тарасюк был блистателен: артистичен, остроумен. «Его эрудиция была лёгкой, не отягощала людей, прибегавших к нему за помощью. (...) Эта же лёгкость отличала и манеру поведения Тарасюка» (Александр Горфункель). Михаил Веллер в «Легендах Невского проспекта» сделал его героем одного из своих рассказов, но уж слишком исказил биографию. И сколь ни экстравагантны сочинённые им истории, изложенное друзьями Тарасюка куда удивительнее. Чего стоит тайник в пещере в горах Кавказа, устроенный Тарасюком в 1952 году, когда, прослышав, что евреев собираются выселять в Сибирь, он с товарищами устроил временное убежище на случай вынужденного побега, чтобы так просто не сдаться. Там были верёвочная лестница с крюком, спальные мешки, трофейный радиоприёмник, кастрюли, лекарства, консервы... В 1959 году тайник обнаружили, Тарасюка вычислили и арестовали, хотя за это время он успел стать авторитетнейшим знатоком старого оружия, всемирно известным специалистом, членом Академии оружия Сан-Марчиано в Турине. Его, хранителя отдела оружия Государственного Эрмитажа, посадили за «за незаконное хранение оружия». Антикварного – дреколье XVI века. Он отсидел три года, после чего всё же вернулся в Эрмитаж (...), тогдашний директор Эрмитажа Михаил Илларионович Артамонов покровительствовал вернувшимся из заключения учёным».

Или организатор первой большой выставки Михаила Шемякина в СССР в 1968 году. Создатель и директор картинной галереи при новосибирском Академгородке, Михаил Макаренко (там и была устроена выставка картин и гравюр неофициального художника, Шемякина).

«Михаил Макаренко – поразительный человек, проживший поразительную жизнь. Его автобиографии, изложенной в дополнение к кассационной жалобе Верховному суду РСФСР от 15 декабря 1970 года хватило бы на сериал серий за сто – необходимые повторы в избытке: побеги – десяток, аресты – десяток, перемена профессий – больше десятка, географических точек без преувеличения – десятки; ряд принудительных обследований в психиатрических лечебницах, выселений из квартир, высылок из населённых пунктов и т. д., и т. п.

Даже фамилий у него было четыре. Настоящая – Гершкович, с нею он родился в румынском городе Галац. В 1939 году мальчику не понравились погромы, а в марксистском кружке (...) он услышал, что в Советском Союзе все нации равны. Будучи человеком дела, он (...) спрятался на советской грузовой барже и пересёк границу. Цели нелегального пребывания в стране тщательно расследовались. Он, по своему обыкновению, из-под следствия бежал, на некоторое время его потеряли из виду, а в военной неразберихе, убедившись, что тут не все нации равны, он назвал себя Голигорским...» Дальнейшие приключения Гершковича-Голигорского-Хершковича-Макаренко опускаю.

Вот такой человек создал в новосибирском Академгородке галерею. Как он сам объяснял в кассационной жалобе Верховному суду РСФСР: «Мне хотелось создать такую галерею, которая была бы независима от удушающих всё живое лап так называемого Министерства культуры, галерею, управляемую на общественных началах и действующую на полной окупаемости – за счёт доходов от своей непосредственной просветительской деятельности. (...) Хотелось хоть пядь советской земли в далёкой Сибири приобщить к настоящему искусству (...)». Учившийся в то время в Новосибирском университете Ицхак Шамир вспоминает: «Миша открыл раннюю советскую живопись, до этого лежавшую по подвалам и квартирам родственников. Приехавший ниоткуда в городок, он привёз с собой сотни полотен русских мастеров и создал галерею. Штатную должность директора картинной галереи Дома учёных Президиум СО АН долго не вводил, и Миша некоторое время числился сантехником в Управлении эксплуатации. По городку пошёл слух, что Миша послан непосредственно Брежневым – и поэтому никто из наших держиморд ему не перечил. «Миша, Вам Лёня звонит», – говорили, бледнея, его помощники на вечерах у него дома, и все понимали – Брежнев звонит корешу.

Повторюсь, я взял навскидку только двух персонажей этой книги. А там все такие. Эта та почва, на которой вырос Михаил Шемякин. Строго говоря, это и есть его Родина, странные своеобычные люди, которые пытались быть свободными в абсолютно несвободном обществе. В результате, их эксцентрика, их ... рисковость, авантюризм были такими, что хиппи и битники скромно курят в сторонке, Остап Бендер – отдыхает. В результате, книгу можно читать с любого места. Всюду будет интересно, как на карнавале.

Трагическом карнавале, потому что судьбы участников, как правило, трагичны. Тюрьмы, эмиграция, нищета, психбольницы – цена, которую платили люди, превращающие серую советскую жизнь в пёстрый карнавал, была очень высока. Цена свободы всегда высока, но цена свободы в изначально несвободном обществе высока непомерно.    

Есть и ещё одна особенность исследовательницы Любови Гуревич, которая способствует карнавальности, пестроте, мозаичности её книг. Как ни странно, эта особенность связана с некоей традицией честного советского гуманитарного знания. Честным советским учёным, работающим в гуманитарной сфере, настолько обрыдли схемы давно уже мёртвого квази-марксизма, что они, как чёрт от ладана, шарахались от любого теоретизирования, от любой концепции. Наше дело – факты. И только факты. Наберём их много и самых разных, и тогда, может быть, кто-нибудь какую-нибудь общую теорию, общую концепцию выведет. Разумеется, неточную, конечно, приблизительную. Мы на это не решаемся.

Именно, такова позиция Любови Гуревич. Собрать, как можно больше фактов, изложить, как можно больше историй, поместить в круг своего повествования, как можно больше людей. Позиция тем более оправданная, что вот уж о чём почти ничего не известно, так это о советском культурном андерграунде и о людях этого андерграунда. Отсюда третья особенность текста Любови Гуревич. Обаятельная. В её тексте полно цитат. Со ссылками, само собой, на печатные источники, на интернет-ресурсы (их больше), но часто после той или иной цитаты в скобках стоят инициалы (А.Т.), (Б. Д.), (М. С.) и много других. В конце книги список раскрытых инициалов: Александр Траугот, Борис Дышленко, Марина Сотникова и все остальные. Это устные сообщения всех этих людей, зафиксированные Любовью Гуревич. Устная история при скудости письменной, куда как важна.

В результате, история у Любови Гуревич превращается в то, что так любил Пушкин – сборник хорошо рассказанных анекдотов. В старинном смысле, естественно, анекдотов. В результате, (повторюсь) текст Любови Гуревич интересно читать с любого места. В результате, становится ощутима та среда, из которой вышел Шемякин, карнавальная и трагическая, одновременно.

А теория, концепция, что ж... подождут. Кое-какие концептуальные (очень общие выводы) сделать можно. Например, такой: то, что называется «застоем», было временем весьма бурных общественных и культурных процессов. Была создана целая культурная общность, своеобразная, эксцентричная, рисковая. На эту культурную общность обращали пристальное, профессиональное внимание только западные слависты и компетентные советские органы. Западные слависты для изучения и (елико возможно) помощи. Компетентные органы для изничтожения, порой физического. Те и другие в том и другом достигли весомых, значительных результатов. Такой вот получается трагический карнавал.

Гуревич Л. Шемякин в художественном ландшафте. – СПб.: Борей Арт, 2021 – 280 с.            

Новости
Памятные даты
Обращаем ваше внимание

bannerReadingCenter.nlr.ru

Российская национальная библиотека © 2022